Tylluan

Страх был одним из самых ранних его воспоминаний.

Первое, что он помнил о себе.

Страх и совы.

Эти места были покрыты снегом с октября по май. Долгие-долгие месяцы белого страшного бесконечного пространства. Тёмного. Постоянно тёмного. Серого сверху, чёрного вдалеке и белого под ногами. Не всходило солнце, не было дня, но и ночь казалась ненастоящей, придуманной, слишком обелённой этими снежными массивами.

Лес стоял тёмной полосой в пятистах шагах от дома. Дом был большим, тёплым внизу и холодным на верхнем этаже со скошенным потолком и большим окном. Свечи горели весь день по всему дому, но наверху было темно и сумрачно. Всегда.

Совершенно пустая деревня. Большая часть домов находилась там, где сейчас рос лес. Чёрный, придвинувшийся ещё ближе к пустоши за последние сотни лет. Мёртвая деревня.

Отец уходил на несколько дней, возвращался, рылся в книгах, пергаментах, делал записи и никогда не начинал беседу первым. Но он всегда отвечал на все вопросы — подробно, вдумчиво, обстоятельно. Половина слов была непонятной, но о них можно было подумать позже — когда отец снова уйдёт надолго в тёмные белые пустоши. Иногда он уходил в лес. Редко. Всё реже.

Белые совы — первое, что помнилось из раннего детства.

Их здесь было много. Хендрик чувствовал их присутствие всё время. Поначалу он боялся этих странных созданий настолько, что не мог спросить у отца, что это такое. Когда ему приходилось уходить с отцом из дома, он видел их — по три за каждый переход, не меньше. Белые птицы, совы, они были настоящими и ненастоящими одновременно. Они не были живыми. Хендрик чувствовал, что в них нет жизни, но что-то сохраняло, продлевало их существование.

Отец не объяснял ему, пока он не спросил.

Отец рассказал о закопанных в снег младенцах древних магических семей, населявших эти земли. Лишённых магии наследниках старинных родов, способных опорочить их честь. Сквибы. Отец говорил, что сквибы — это те, кто рождался в семьях, которые были одержимы чистотой крови. Он говорил, что северные земли несли в себе естественную, первозданную магическую силу, и мёртвые дети получали её после смерти, чтобы мстить своему роду. За несколько десятилетий земли опустели, остались только души младенцев. Утбурды. И белые совы.

Узнав об этом, Хендрик долго отказывался покидать дом. Дом казался надёжным убежищем, его тепло и свет резко контрастировали со всем мёртвым и холодным, что было вокруг. И эти птицы — не настоящие птицы, они представлялись ему убитыми младенцами, желающими его смерти. Потом он понял, что в их магии нет ничего человеческого, ни одного признака того, что это действительно были дети.

В тот день Хендрик прилично отстал от отца, увязая по пояс в снегу. По правде, нельзя было сказать наверняка, день это был или ночь — здесь всё сливалось воедино. Сбиться с пути он не мог — следы отца глубоко впечатывались в снег, указывая ему путь, и волноваться было не о чем. Но тревога, бившаяся в его маленькой голове, усиливалась с каждым шагом. Ещё до того, как он увидел сову, Хендрик понял, что младенец близко. Утбурд. Он чувствовал его магию — вязкую, плотную, как почти свернувшаяся кровь. Сова тяжело опустилась на толстую ветку и повернула к нему голову. Её клюв был плотным и крепким, он с лёгкостью разбил бы голову даже взрослого мага.

И тогда же впервые Хендрик подумал, что сова прилетела за ним, что он виноват и что его мать — такой же предатель рода, как и все другие матери, закапывавшие когда-то давно своих детей в снег.

— Если бы ты подумал, ты бы понял, что это глупо, — отец смотрел на него с упрёком, и Хендрику стало стыдно.

— Я так и думал.

— Просто страх. Постарайся избавиться от него самостоятельно, — сказал отец.

— Почему мама не с нами?

Хендрик всегда знал, что у него есть мать. Это было очевидно — о таком пустяке не стоило спрашивать, мать была необходима для его появления на свет. Хендрик ничего не спрашивал, стараясь показать, что и так это знает. Её не могло не быть. И она была жива — иначе бы отец сказал ему. Точно сказал бы — тогда, во время единственного их разговора о семье и о том, что представляет собой магический род.

— Ты — нежелательный ребёнок. Для её мужа, — спокойно ответил отец. — Её муж потребовал, чтобы она избавилась от тебя.

Хендрик побледнел. Он испугался так, как никогда в жизни не пугался, но отец положил руку на его плечо и сказал чуть мягче:

— Он никогда бы не приказал закопать тебя в снег. Он сказал, чтобы твоя мать отдала тебя мне. И она подчинилась.

— Почему она послушалась его?

— Иногда женщины, чтобы привязать к себе мужчину, заводят от них детей. Так поступила и твоя мать, но ошиблась. Мы никогда не были парой. И никогда не стали бы семьёй. Когда она поняла, что я не желаю создавать с ней семью, она вернулась к своему мужу, обвинила меня во всём, что произошло.