Фандом: Гарри Поттер. «Не романтикой единой» — «Очередь для тех, кто без очереди». Согласно Древу Блэков, у Карлуса и Дореи Поттер был один сын.
Добавить в моё избранное
6 мин, 54 сек 18466
— Ну, я бы съел на все, но мама меня опять будет поить всякой папиной гадостью, если я заболею. Потому две.
Дорея растерянно смотрит на сына. Он молчит.
— Прости, — она дотрагивается до плеча мальчика. — Мисс, простите, дайте еще одну, — и протягивает деньги.
Официантка берет монету, и руки ее дрожат. Дорее кажется, что она хочет позвать на помощь.
— Ух, вы прожорливая! — искренне удивляется мальчик. — Но я джентльмен и заплачу!
— Боги, Джеймс! — раздается испуганный голос. — Разве можно так говорить леди?!
Еще очень красивая, прекрасно одетая пожилая ведьма в ужасе роняет пакеты и хватается за голову.
— Ради всех святых, простите его, мэм! Он такой… импульсивный! Ужасно, какой невоспитанный, мы с мужем не знаем, что делать! — она мило краснеет.
— Дети все прекрасны, — успокаивает ее Дорея. — Но своему сыну я куплю мороженое сама, хорошо, Джеймс?
Джеймс растерянно кивает и оглядывается.
— Сыну? — переспрашивает он. Его мать тоже осматривается. Подоспевшая старшая официантка делает ей какие-то странные знаки и мотает головой.
— Сыну, — повторяет Дорея неуверенно.
— Но где же ваш сын, мэм? — на этот раз мать Джеймса пугается уже всерьез.
— Мой сын! — твердит Дорея и тоже начинает озираться. — Где мой сын? Где мой сын?
Она кричит, выбегает на улицу. Слышит испуганный плач, бежит обратно, но это плачет маленький Джеймс. Старшая официантка хватает ее за руки, тоже что-то кричит остальному персоналу, потом все затягивается пеленой, потом пропадает.
В себя она приходит в больничной палате.
Пожилой колдомедик рассказывает ей все — осторожно, сухо, без эмоций, она кивает, не моргая, продолжая смотреть в одну точку. Послушно пьет зелье, ложится, потом плачет на груди у пришедшего Карлуса. Так продолжается две недели: колдомедик с рассказом, зелья, Карлус, по ночам — детский плач и звон погремушек.
Из больницы Святого Мунго она идет не домой — на площадь Гриммо, двенадцать. Она знает, что ей не слишком рады в этом доме, но там есть одна вещь, которой она верит больше, чем людям. Потому что волшебные вещи не лгут.
Вальбурга Блэк смотрит на нее с состраданием. С верхних этажей доносятся детские крики.
Дорея проводит пальцем по своему имени на гобелене, по имени Карлуса, по тонкой линии, которая ведет к безликой подписи:
«Один сын».
— Я ничего не могу сделать, — говорит Вальбурга, поджимая губы. Дорея знает, она не злится, она просто боится заплакать. У нее у самой два сына, доставшиеся ей нелегко. — Я не могу вписать сюда имя, оно исчезнет. Эта магия мне не под силу.
— Мам! Сириус хочет научить Кричера летать, можно?
Вальбурга поворачивается.
— Регулус, разумеется, нет!
— Я его выпущу из окна своей спальни! Магглы ничего не заметят! — раздается из глубин дома другой детский голос, и, перекрывая его, слышатся завывания домового эльфа.
— Немедленно оставьте Кричера в покое! — сердится Вальбурга. — Домовой эльф — не курица! Сириус! — Она виновато смотрит на Дорею. — Прости, дорогая, иначе они его доконают.
Эльф верещит, Вальбурга убегает. Дорея смотрит на гобелен.
«Один сын».
Колдомедики бились над ним, как могли. Но его жизнь оказалась настолько короткой, что Дорея даже не успела дать ему имени. Иногда бессильна даже самая могущественная и древняя магия, и Дорея, не утирая слез, уходит, выбирается на улицу, какое-то время стоит, прислонившись к стене, и аппарирует прямо на глазах у ничего не замечающих магглов.
Дома она стаскивает с кровати простыню, берет перо и по памяти рисует гобелен.
Когда Карлус возвращается домой, то видит, что она улыбается, сидя на полу, и сжимает разрисованную простыню в перепачканной в чернилах руке.
— Как мы его назовем? — счастливо спрашивает Дорея, и Карлус, стараясь изо всех сил не разреветься, как зеленый мальчишка, подходит к ней, берет из ее руки простыню, изучает, потом садится рядом и обнимает.
— Давай придумаем ему имя, — говорит он и гладит Дорею по голове.
Ночью она спит спокойно, впервые за много лет, и Карлус просыпается сам — и ему кажется, что в комнате, которая всего месяц была так и не случившейся детской, и вот уже давно — второй кабинет, тихо звенят погремушки.
Карлус переводит взгляд на стену, куда они повесили простыню, и находит среди прочих их имена — его и Дореи — и имя сына, которое они придумали вместе.
От их имен уходит тонкая линия прямо к надписи:
«Один сын».
Дорея растерянно смотрит на сына. Он молчит.
— Прости, — она дотрагивается до плеча мальчика. — Мисс, простите, дайте еще одну, — и протягивает деньги.
Официантка берет монету, и руки ее дрожат. Дорее кажется, что она хочет позвать на помощь.
— Ух, вы прожорливая! — искренне удивляется мальчик. — Но я джентльмен и заплачу!
— Боги, Джеймс! — раздается испуганный голос. — Разве можно так говорить леди?!
Еще очень красивая, прекрасно одетая пожилая ведьма в ужасе роняет пакеты и хватается за голову.
— Ради всех святых, простите его, мэм! Он такой… импульсивный! Ужасно, какой невоспитанный, мы с мужем не знаем, что делать! — она мило краснеет.
— Дети все прекрасны, — успокаивает ее Дорея. — Но своему сыну я куплю мороженое сама, хорошо, Джеймс?
Джеймс растерянно кивает и оглядывается.
— Сыну? — переспрашивает он. Его мать тоже осматривается. Подоспевшая старшая официантка делает ей какие-то странные знаки и мотает головой.
— Сыну, — повторяет Дорея неуверенно.
— Но где же ваш сын, мэм? — на этот раз мать Джеймса пугается уже всерьез.
— Мой сын! — твердит Дорея и тоже начинает озираться. — Где мой сын? Где мой сын?
Она кричит, выбегает на улицу. Слышит испуганный плач, бежит обратно, но это плачет маленький Джеймс. Старшая официантка хватает ее за руки, тоже что-то кричит остальному персоналу, потом все затягивается пеленой, потом пропадает.
В себя она приходит в больничной палате.
Пожилой колдомедик рассказывает ей все — осторожно, сухо, без эмоций, она кивает, не моргая, продолжая смотреть в одну точку. Послушно пьет зелье, ложится, потом плачет на груди у пришедшего Карлуса. Так продолжается две недели: колдомедик с рассказом, зелья, Карлус, по ночам — детский плач и звон погремушек.
Из больницы Святого Мунго она идет не домой — на площадь Гриммо, двенадцать. Она знает, что ей не слишком рады в этом доме, но там есть одна вещь, которой она верит больше, чем людям. Потому что волшебные вещи не лгут.
Вальбурга Блэк смотрит на нее с состраданием. С верхних этажей доносятся детские крики.
Дорея проводит пальцем по своему имени на гобелене, по имени Карлуса, по тонкой линии, которая ведет к безликой подписи:
«Один сын».
— Я ничего не могу сделать, — говорит Вальбурга, поджимая губы. Дорея знает, она не злится, она просто боится заплакать. У нее у самой два сына, доставшиеся ей нелегко. — Я не могу вписать сюда имя, оно исчезнет. Эта магия мне не под силу.
— Мам! Сириус хочет научить Кричера летать, можно?
Вальбурга поворачивается.
— Регулус, разумеется, нет!
— Я его выпущу из окна своей спальни! Магглы ничего не заметят! — раздается из глубин дома другой детский голос, и, перекрывая его, слышатся завывания домового эльфа.
— Немедленно оставьте Кричера в покое! — сердится Вальбурга. — Домовой эльф — не курица! Сириус! — Она виновато смотрит на Дорею. — Прости, дорогая, иначе они его доконают.
Эльф верещит, Вальбурга убегает. Дорея смотрит на гобелен.
«Один сын».
Колдомедики бились над ним, как могли. Но его жизнь оказалась настолько короткой, что Дорея даже не успела дать ему имени. Иногда бессильна даже самая могущественная и древняя магия, и Дорея, не утирая слез, уходит, выбирается на улицу, какое-то время стоит, прислонившись к стене, и аппарирует прямо на глазах у ничего не замечающих магглов.
Дома она стаскивает с кровати простыню, берет перо и по памяти рисует гобелен.
Когда Карлус возвращается домой, то видит, что она улыбается, сидя на полу, и сжимает разрисованную простыню в перепачканной в чернилах руке.
— Как мы его назовем? — счастливо спрашивает Дорея, и Карлус, стараясь изо всех сил не разреветься, как зеленый мальчишка, подходит к ней, берет из ее руки простыню, изучает, потом садится рядом и обнимает.
— Давай придумаем ему имя, — говорит он и гладит Дорею по голове.
Ночью она спит спокойно, впервые за много лет, и Карлус просыпается сам — и ему кажется, что в комнате, которая всего месяц была так и не случившейся детской, и вот уже давно — второй кабинет, тихо звенят погремушки.
Карлус переводит взгляд на стену, куда они повесили простыню, и находит среди прочих их имена — его и Дореи — и имя сына, которое они придумали вместе.
От их имен уходит тонкая линия прямо к надписи:
«Один сын».
Страница 2 из 2
