Фандом: Гарри Поттер. В молодости я был глупцом — таким же, как все остальные. Впрочем, нет. Я был глупцом с камнем на сердце.
Добавить в моё избранное
4 мин, 52 сек 19655
Для чистокровного волшебника мой отец был на удивление суеверным. Возможно, свою роль сыграло то, что мама была наполовину магглой. Магглы суеверны. С другой стороны, мама отличалась удивительным здравомыслием во всём, что не касалось нас — её детей. Имена выбирал отец. Он настаивал на том, чтобы все они начинались на первую букву алфавита, считал, что так нам будет проще идти по жизни — вечно первыми. Этого ему показалось недостаточно, и наши имена стали тройными. Мне не повезло особенно — у меня было целых четыре имени, и поначалу я этим весьма гордился. Позже, когда мы с братом подросли, нас часто дразнили за такое нагромождение. Теперь это всё не имеет ровным счётом никакого значения. Теперь Аберфорт — просто Аберфорт, а для кого-то — просто Аб — владелец сомнительного трактирчика в Хогсмиде и десятка коз на заднем дворе, а я — Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. Не помню, когда последний раз кто-то смеялся над той нелепостью, что служит мне именем. Хагрид всерьёз полагает, что одно наше с братом отношение к собственным именам говорит о нас достаточно. Рубеус бывает очень проницателен, хотя вряд ли кто-то об этом догадывается — включая его самого.
Для чистокровного волшебника мой отец был на удивление несдержанным. Он впадал в ярость и бросался действовать прежде, чем задумывается о последствиях своих поступков. Думаю, я и не понимал, насколько опасна подобная горячность, пока соседские мальчишки не увидели колдовство Арианы.
Авада Кедавра.
Два слова, лишившие отца свободы, а нашу семью — репутации.
Авада Кедавра — заклинание на первую букву алфавита. Полагаю, суеверие отца сыграло злую шутку, обратившись против него самого. Порой мне кажется, что это заклинание не просто унесло жизни нескольких мальчишек — оно раскололо и наши жизни тоже. С тех пор они делились на ту часть, где отец был свободен, а Ариана здорова, и ту, в которой всё было совершенно иначе.
Впрочем, быть может, это лишь мои домыслы, порождение долгих и зачастую бесполезных раздумий о самом себе и о том, чем была моя жизнь — с самого её начала и до конца. Я сижу у камина и рассматриваю изувеченную руку. Скоро всё закончится.
Я до сих пор не знаю, на ком из нас стоит клеймо убийцы.
Мне было восемнадцать, я жаждал знаний, славы и власти. Я был молод, честолюбив и отчаянно стремился вырваться из своего мирка. Мне было тесно и душно в Годриковой впадине, в Британии — я хотел узнать, каков мир, хотел, чтобы мир узнал меня. В восемнадцать это не преступление. Преступлением была моя готовность всё бросить, готовность забыть брата и отречься от сестры. Через много лет, оглядываясь назад, я чувствовал омерзение. Я был сам себе омерзителен.
Авада Кедавра.
Надо признать: мы были прекрасными дуэлянтами — и я, и Аберфорт, и Геллерт. Надо признать: к тому времени мы прекрасно обходились невербальной магией. Меня это даже забавляло — осознание собственного могущества, умение подчинить магию до последней капли. В молодости я был глупцом — таким же, как все остальные. Впрочем, нет. Я был глупцом с камнем на сердце.
Авада Кедавра. Никто не произнёс этих слов, лишь пересеклись несколько режущих глаз всполохов. Один из них точно был моим, и я никогда не узнаю, он ли обрёк на смерть мою сестру. Иногда она приходит ко мне во сне и просит не винить себя. Иногда я сталкиваюсь с боггартом. Боггарт у меня говорящий. Он кривится и произносит только одно слово: «Ты».
Когда-то я победил Геллерта. Нелегко сражаться с тем, кого любишь, но куда сложнее сражаться с самим собой. И тогда я прячусь. Прячусь в высоком замке, среди башен и старых полустёртых камней. Проходят годы, и всё забывается. Я обретаю всё, о чём когда-то мечтал, — знания, славу и почести. Познаю мир и людей. Получаю признание. И лишь от власти бегу, как от чумы. На моих руках достаточно крови, а скоро будет ещё больше. Холодными ночами я слышу крик Арианы, бросающейся наперерез нашим заклятьям и вижу ярость в глазах родного брата. Моё имя гремит и ведёт меня вперёд, их имена стираются из памяти. Суеверия не помогают.
Камин горит ярко, но я промерзаю до костей. На столе поблёскивает перстень с треснувшим камнем.
Скоро всё закончится.
Прости меня, Северус.
Омут памяти — замечательное изобретение. Он позволяет взглянуть на вещи под иным углом, позволяет увидеть себя самого. Впечатлительные натуры недолюбливают Омут за его откровенность — не каждому по душе собственные изъяны, а он блистательно их обнаруживает. Я давно потерял счёт собственным порокам — их было слишком много. Порой я заглядываю в собственные воспоминания, размышляя над тем, что вскоре грядёт, и ищу способ укротить будущее, которое наступит после моего ухода из этого мира. Хотелось бы верить, что мне это под силу.
Чаще всего я рассматриваю двух юношей — таких похожих и таких разных. Они оба выросли одинокими, а со временем стали центром чьей-то вселенной, чьих-то представлений о том, что и как должно происходить в этом мире.
Для чистокровного волшебника мой отец был на удивление несдержанным. Он впадал в ярость и бросался действовать прежде, чем задумывается о последствиях своих поступков. Думаю, я и не понимал, насколько опасна подобная горячность, пока соседские мальчишки не увидели колдовство Арианы.
Авада Кедавра.
Два слова, лишившие отца свободы, а нашу семью — репутации.
Авада Кедавра — заклинание на первую букву алфавита. Полагаю, суеверие отца сыграло злую шутку, обратившись против него самого. Порой мне кажется, что это заклинание не просто унесло жизни нескольких мальчишек — оно раскололо и наши жизни тоже. С тех пор они делились на ту часть, где отец был свободен, а Ариана здорова, и ту, в которой всё было совершенно иначе.
Впрочем, быть может, это лишь мои домыслы, порождение долгих и зачастую бесполезных раздумий о самом себе и о том, чем была моя жизнь — с самого её начала и до конца. Я сижу у камина и рассматриваю изувеченную руку. Скоро всё закончится.
Я до сих пор не знаю, на ком из нас стоит клеймо убийцы.
Мне было восемнадцать, я жаждал знаний, славы и власти. Я был молод, честолюбив и отчаянно стремился вырваться из своего мирка. Мне было тесно и душно в Годриковой впадине, в Британии — я хотел узнать, каков мир, хотел, чтобы мир узнал меня. В восемнадцать это не преступление. Преступлением была моя готовность всё бросить, готовность забыть брата и отречься от сестры. Через много лет, оглядываясь назад, я чувствовал омерзение. Я был сам себе омерзителен.
Авада Кедавра.
Надо признать: мы были прекрасными дуэлянтами — и я, и Аберфорт, и Геллерт. Надо признать: к тому времени мы прекрасно обходились невербальной магией. Меня это даже забавляло — осознание собственного могущества, умение подчинить магию до последней капли. В молодости я был глупцом — таким же, как все остальные. Впрочем, нет. Я был глупцом с камнем на сердце.
Авада Кедавра. Никто не произнёс этих слов, лишь пересеклись несколько режущих глаз всполохов. Один из них точно был моим, и я никогда не узнаю, он ли обрёк на смерть мою сестру. Иногда она приходит ко мне во сне и просит не винить себя. Иногда я сталкиваюсь с боггартом. Боггарт у меня говорящий. Он кривится и произносит только одно слово: «Ты».
Когда-то я победил Геллерта. Нелегко сражаться с тем, кого любишь, но куда сложнее сражаться с самим собой. И тогда я прячусь. Прячусь в высоком замке, среди башен и старых полустёртых камней. Проходят годы, и всё забывается. Я обретаю всё, о чём когда-то мечтал, — знания, славу и почести. Познаю мир и людей. Получаю признание. И лишь от власти бегу, как от чумы. На моих руках достаточно крови, а скоро будет ещё больше. Холодными ночами я слышу крик Арианы, бросающейся наперерез нашим заклятьям и вижу ярость в глазах родного брата. Моё имя гремит и ведёт меня вперёд, их имена стираются из памяти. Суеверия не помогают.
Камин горит ярко, но я промерзаю до костей. На столе поблёскивает перстень с треснувшим камнем.
Скоро всё закончится.
Прости меня, Северус.
Омут памяти — замечательное изобретение. Он позволяет взглянуть на вещи под иным углом, позволяет увидеть себя самого. Впечатлительные натуры недолюбливают Омут за его откровенность — не каждому по душе собственные изъяны, а он блистательно их обнаруживает. Я давно потерял счёт собственным порокам — их было слишком много. Порой я заглядываю в собственные воспоминания, размышляя над тем, что вскоре грядёт, и ищу способ укротить будущее, которое наступит после моего ухода из этого мира. Хотелось бы верить, что мне это под силу.
Чаще всего я рассматриваю двух юношей — таких похожих и таких разных. Они оба выросли одинокими, а со временем стали центром чьей-то вселенной, чьих-то представлений о том, что и как должно происходить в этом мире.
Страница 1 из 2
