Неразделённое одиночество

Осознание этой простой истины причиняло много страданий несчастной Ровене, и эта боль, точно наконечник отравленной стрелы, медленно, но необратимо убивала её. Все лишения, что тяжелым грузом обрушились на её хрупкие плечи, давили на нее бесконечно.

Ощущение этой тяжести, этой многолетней муки зарождалось где-то в животе, а затем, поднимаясь к лёгким, оно душило её столь жестоко, что она не могла ни дышать полной грудью, ни здраво мыслить, ни спать.

Всякий раз, навещая родные места, где она провела всё своё детство, Ровена понимала, что словно бы стоит на перекрёстке двух дорог. И самая главная, последняя, тоскующая боль обрушивалась на нее водопадом, вопрошая: что она еще может сделать? Пустить всё на самотёк или вернуть свою дочь назад, рискнуть, стереть всю свою гордость до основания и бросить сердце к её ногам? Это было бы единственно верным решением, Ровена ощущала это всем своим существом.

Однажды она ошиблась, позволив гордости взять над собою верх, и потеряла самого дорогого человека, но сейчас… Сейчас она обрела большую мудрость, чем была у нее тогда, двадцать пять лет назад.

Стояла морозная зима, было холодно — но он же обещал, что придёт. Он всегда приходит.

Ровена кружилась под ярким солнцем, и ветер раздувал ее теплое шерстяное платье. Она кружилась, точно волчок, деревянная игрушка для дитяти. Один оборот на каждый год ее маленькой жизни — ровно десять волшебных оборотов среди сугробов, ведь Ровене всего десять лет. А теперь можно загадать желание — пусть он обязательно придет.

Она не ошиблась, или солнышко ее услышало, но он и впрямь пришёл. С угрюмым видом из-за ближайшего сугроба выглянул мальчишка: его светло-русые кудри припорошила снежная пыль.

Убедившись, что Ровена ждет его, он тут же принял независимый вид, притворившись, что ему нет до нее никакого дела. Просто стоял и старательно выводил на земле какие-то непонятные узоры.

Ровена, решив больше не играть в эту глупую игру (кто первый сделает шаг навстречу, тот и умней!), подошла ближе и принялась рассматривать, что же он так старательно выводит на снежном листе. Просто узоры? Они напомнили Ровене следы птичьих лапок, внутрь которых были вплетены буквы их родного языка, но она, увы, не могла вполне ясно разглядеть их.

— Здравствуй! — улыбнулась Ровена, подняв голову и чувствуя, как румянец заливает ее щеки. Это от холода, наверное.

— Здравствуй, — тихо ответил мальчик, подняв на неё глаза — серого, какого-то уставшего оттенка.

— Что-то случилось? — отважилась спросить Ровена: выражение его лица ей совсем не понравилось.

— Вовсе нет, с чего ты это взяла? — он перестал выводить загадочные узоры на снегу, но усталое выражение вдруг сменилось любопытством: он что-то рассматривал на ее макушке.

— Что такое? — с подозрением спросила Ровена.

— Солнечный лучик запутался у тебя в волосах, — сказал он насмешливо, и улыбка медленно погасла, как будто Ровена нарушила какое-то правило.

— У тебя усталый вид. Тебя снова мучают кошмары? — она закусила губу, чувствуя, что спросила нечто лишнее. Любопытство всегда было её губительной привычкой. По крайней мере, так всегда казалось другим людям — видимо, не зря.

— Даже если и так, то ты последняя, с кем бы я хотел об этом говорить, — он зло огрызнулся, но Ровена знала, что это лишь напускное, не более того. В конце концов, они знакомы почти с рождения, ей ли не знать, когда он притворяется?

— Хорошо, Салазар, — просто сказала она, поспешно добавив: — Если хочешь, давай порисуем на снегу вместе.

— Давай! — Салазар Слизерин всегда с энтузиазмом подхватывал все её идеи, наверное, даже не догадываясь, что Ровена таким образом старалась отвлечь его от дурных мыслей. — Давай порисуем!

Спустя секунду Салазар уронил Ровену в снег. Воздух наполнился заливистым смехом, а дети старательно махали руками, чтобы крылышки снежного ангела приобрели более чёткие очертания.

— Можно тебя спросить? — вкрадчиво шепнул Салазар.

— Конечно, — в глазах Ровены не было былого любопытства, это он отметил сразу, поэтому это придало ему некоторой смелости, которой недоставало раньше.

— Если бы я натворил что-то ужасное, то ты бы прекратила со мной дружить? — Салазар и представить боялся, что с ним станет, если Ровена произнесет такое холодное, леденящее изнутри слово «Да».

— Я никогда не брошу тебя.

— Клянёшься?

— Клянусь.

— Я поджег книгу одним лишь взглядом. Мне очень страшно. Это произошло само по себе, я старался прочесть, что там написано, но когда у меня не вышло, я разозлился и… — он отвернулся, чтобы смахнуть слезы.

Ровена ухватила его за локоть:

— Не смей думать, что ты опасен. Мы найдём выход для той силы, что в нас таится, и научим других управлять ею — ведь мы не одни такие? — начала Ровена сердито, но к концу фразы тон ее стал жалким и беспомощным.