Неразделённое одиночество

— Я, кажется, уже нашёл, — прошептал Салазар, оглянувшись в испуге — вдруг кто-то может услышать.

— Как?

Ровена не могла признаться, что у неё тоже есть некоторые трудности с владением этой таинственной силой, название которой она предпочла бы не произносить вслух.

Несколько лет назад, когда Ровене только исполнилось семь лет, она жутко разозлилась на какую-то женщину, и у той вспыхнули волосы. Ровена боялась признаться себе, что это она сама сделала, но, после некоторых рассказов Салазара о магии, поняла, в чём был подвох. Ей всегда было интересно, почему Господь так зло пошутил именно над ними.

— Когда я вывожу загадочные слова на снегу, которые сам придумал и вложил в них определённый смысл, мне становится легче обуздать свой гнев. Иногда я мысленно произношу их, и это помогает — во многом даже сильнее.

— Вот как?

— Да, но если ты не веришь, то можешь сама попробовать.

И она попробовала:

— Люмос! — негромко сказала Ровена, касаясь веточкой дерева припорошенной снегом земли. И не успела она пожелать того, чего хотела и распробовать слово на вкус, как вдруг из палочки вырвался яркий лучик.

— Вот это да! — изумился Салазар. — Дорогая Ровена, значит ли это, что мы всесильны?

— Я не знаю, — изумление уступило место гордости, но лишь на мгновение: они окинули скептическим взглядом своих снежных ангелов.

— А что, если мы попробуем их оживить?

Ровена бродила по коридорам Хогвартса, нигде не находя себе места. Да она никогда и не знала, собственно говоря, где её место в этом мире. Она была будто бы странницей, которая лишь временно находится в этом мире, чтобы исполнить своё особое предназначение. Быть может, чутьё все эти годы обманывало её? Как, впрочем, и всё окружение. Теперь, когда жизнь уходила из нее, престарелой, сорокалетней, Ровена стала осознавать, что, возможно, она и не была никогда особенной, и её предназначение было лишь в том, чтобы быть матерью. Но разве это так уж плохо?

Нет, материнство — это, несомненно, лучшее, что с ней случалось когда-либо.

Впервые за много дней отсутствия Елены Ровена решилась войти в её комнату. Там темно, душно и пахнет какими-то мертвыми цветами. Сиренью? Безжизненный запах пустоты. И как только Елена не задыхалась здесь?

Ровена ненавидела запах сирени, но в то же время он был самым родным для неё — потому что этот запах любила дочь.

Ровена повернулась и помимо воли задержала взгляд на грубо сколоченном столе в темном углу комнаты — раньше она не обращала на него ровно никакого внимания. И зря: то, что она там обнаружила, привело её в восторг. То, что выглядело неопрятной кучей ветоши, скрытой полумраком, при свете Люмоса оказалось почти драгоценностью в глазах матери. Множество рисунков, принадлежавших руке Елены — все они были разными, на некоторых были изображены ядовитые цветы для зелий, на некоторых же виднелись незнакомые Ровене лица.

«Возможно, это ученики Годрика или Хельги, ее друзья?» — подумала Ровена — лица детей, бывших не под ее опекой, безнадежно стирались из памяти.

Где-то на задворках сознания она призналась себе, что плохо знала, чем живёт и дышит её дочь.

От печальных мыслей отвлекло то, что она обнаружила рядом с одним из рисунков кулон дочери, который когда-то принадлежал ей самой. Кошка с янтарными глазами, таившими в себе необычайную мудрость — это было так странно для неживого предмета…

Задумчивость, прилетевшая словно с дуновением осеннего ветра в окнах, сменилась волной обиды. Плечи Ровены только на миг содрогнулись от воспоминаний, но не более того. Ей всегда была чужда сентиментальность.

А вот её дочь была самым лучшим творением в её жизни — Ровена могла признаться себе в этом сейчас без утайки, ведь никто, даже самый проницательный маг, не разгадал бы образов, посетивших её воображение.

Нет, она не станет плакать, слёзы — признак слабости, а она не слабая и никогда не была слабой. Так всегда утверждала её мать, но кто знает, быть может, она ошибалась?

Амулет-кошка будто сам собой скользнул в ладонь. Он словно заточил в себе всю её жизнь, все хорошие и плохие воспоминания. Он заточил туда всю тьму и свет веков, и это лишь притянуло очередную вспышку воспоминаний. Всё в этом мире имеет причину и следствие — и всё имеет свою цену, как бы ни было тяжело это признавать. Ровена сама отстранила от себя дочь, она всегда отстраняла от себя всех самых близких людей — лишь оттого, что была слишком гордой.

Было уже поздно что-то менять, оставалось лишь сожалеть о прошлом.

— Вы знаете, что с ней? — полушёпотом спросила Ровена, чтобы не тревожить заболевшую мать.

— Пока нет, но обязательно узнаю, — сказал лекарь и постарался ободряюще улыбнуться.

— Милая, Ровена… — позвала мать сиплым голосом.

— Матушка, — она опрометью бросилась к постели.