Фандом: Гарри Поттер. Искусственный свет, льющийся из окна за твоей спиной, превращает тебя в огненную деву, Грейнджер. Ты — моя персональная Гестия, и я не знаю, чего в тебе больше: домашнего уюта или жертвенного огня. Сможешь ли ты залечить мои раны, Грейнджер?
Добавить в моё избранное
29 мин, 25 сек 2641
У-ни-зи-тель-но.
Это унизительно — приходить сюда каждую неделю в девять утра в пятницу. Каждую чёртову пятницу, ровно в девять утра, сидеть у дверей твоего кабинета и ждать своей очереди. Начинать выходные с созерцания твоего всегда сосредоточенного лица.
А что ты думаешь по поводу того, что каждая рабочая неделя, вот уже как полгода, заканчивается наблюдением моей персоны в твоей приёмной?
«Это моя работа, Малфой», — вот что ты скажешь, если я спрошу.
«Это формальность, на самом деле тебя никто не ненавидит, Малфой», — вот что ты скажешь, если я когда-нибудь решусь спросить.
Быть зависимым от умиротворяющего зелья, заключения колдопсихолога и твоего отчёта — унизительно. Унизительно прятать руки от чужих брезгливо-любопытных взглядов, натянуто улыбаться, отвечая на идиотские вопросы, отворачиваться или опускать глаза в землю, натягивая на лицо капюшон мантии, чтобы случайно не столкнуться с кем-то из прошлой жизни.
Если бы внешняя оболочка отображала содержание, то я бы уже давно превратился в садового гнома. В мелкого, скукожившегося, с лысой картофельной головой, уродца. Из разряда тех, что водятся в теплицах позади нашего поместья (о, прошу прощения, водились. Раньше водились, потому что теперь у нас нет даже собственных домовиков, не то что теплиц или конюшен). Ко мне и относятся соответственно — презрительно и с толикой брезгливости во взгляде, мол, не выбросишь, потому как существо разумное. Но, все же, существо.
Мне не нравится мое новое жилище: каменная коробка с огромными окнами практически во всю восточную стену и небольшой кухней при входе. Каждое утро бессердечное солнце жарит по моим воспалённым векам адскими лучами. Словно назло, в насмешку над тем, что я ни черта не сплю без зелья.
После Азкабана, вообще, мало кто спит, ты знаешь об этом? Нет, конечно, откуда тебе такое знать.
Я ненавижу свою квартиру. От всего сердца. Или того, что там на его месте у меня находится.
Я испытываю настоящую неприязнь к тому, что у меня после войны не осталось ничего собственного. Жильё, работа, продукты, одежда — всё выдало Министерство. Даже домовик и тот работает на Министерство и получает за это деньги.
«… нистия, мистер Малфой. Вам очень повезло попасть под амнистию», — увещевал меня адвокат, когда я сидел в кабинете для допросов и пытался прийти в себя. Яркий шар, теряющийся под сводами зачарованного потолка, слепил мои непривыкшие к такому количеству света глаза. Они болели и постоянно слезились. Я ощущал себя зверьком, который впервые с момента рождения раскрыл веки.
Не то чтобы в Азкабане было так же кошмарно как раньше, нет. Отец вообще сказал, что в сравнении с тем, что здесь было, мы попали на курорт.
Камеры теперь сухие, чистые, с узкими койками и, что главное, без дементоров. Но освещение там все равно не такое интенсивное, а справиться со сквозняками оказалось еще более нереальным, чем отправить из тюрьмы бывших стражей.
Я уж не знаю, кто там санкционировал эту амнистию, но когда вышел, я думал, что до конца жизни буду ему благодарен. Два года в одиночной камере казались мне одним бесконечным сном. Днём сурка, если пожелаешь.
За время, проведенное в Азкабане, я немного поднаторел в маггловских терминах. Там выбор небольшой — либо читаешь, что дают, либо сходишь с ума. Особо ярые приверженцы недо-Лорда, конечно, отказывались поначалу. Но, как только численность претендентов на койку в Мунго перевалила за второй десяток, стали читать как миленькие. Корчили рожи, плевались, швыряли книги во все углы, но не отдавали обратно. Мне кажется, что это помогало концентрироваться. Сосредотачивать свое внимание и ненависть на вещах, а не на самом себе, довольно неплохой вариант.
Правда, после того как я получил окончательное разрешение на возвращение в магический мир и устроился в нем (а точнее, меня в нём устроило Министерство), понял, что сменил одну камеру на другую, более просторную.
— Драко Малфой, — голос твоей секретарши возвращает меня на землю, из-за чего я немного вздрагиваю. — Мистер Малфой, ваша очередь.
Киваю, поднимаясь с жесткого деревянного стула, на котором только удобно устроился. Я прихожу сюда уже полгода, но никак не могу привыкнуть к этим ужасным колченогим обрубкам, которые Министерство расставило в каждой приемной у каждого чиновника. Это приспособления для пыток, а не места ожидания. Они нервируют меня.
Подавляю желание вытереть вспотевшие ладони о брюки, делаю два глубоких вдоха. Затем аккуратно стучу, жду четыре секунды и вхожу. Похоже, я единственный, кто соблюдает это простое правило этикета. И, похоже, что тебе до этого совершенно нет никакого дела.
Потому что, когда я вхожу, ты сидишь, склонившись над очередными документами, и что-то сосредоточенно выписываешь на пергаменте. Вокруг порхают разноцветные самолетики из разных отделов, ожидая своей очереди.
Это унизительно — приходить сюда каждую неделю в девять утра в пятницу. Каждую чёртову пятницу, ровно в девять утра, сидеть у дверей твоего кабинета и ждать своей очереди. Начинать выходные с созерцания твоего всегда сосредоточенного лица.
А что ты думаешь по поводу того, что каждая рабочая неделя, вот уже как полгода, заканчивается наблюдением моей персоны в твоей приёмной?
«Это моя работа, Малфой», — вот что ты скажешь, если я спрошу.
«Это формальность, на самом деле тебя никто не ненавидит, Малфой», — вот что ты скажешь, если я когда-нибудь решусь спросить.
Быть зависимым от умиротворяющего зелья, заключения колдопсихолога и твоего отчёта — унизительно. Унизительно прятать руки от чужих брезгливо-любопытных взглядов, натянуто улыбаться, отвечая на идиотские вопросы, отворачиваться или опускать глаза в землю, натягивая на лицо капюшон мантии, чтобы случайно не столкнуться с кем-то из прошлой жизни.
Если бы внешняя оболочка отображала содержание, то я бы уже давно превратился в садового гнома. В мелкого, скукожившегося, с лысой картофельной головой, уродца. Из разряда тех, что водятся в теплицах позади нашего поместья (о, прошу прощения, водились. Раньше водились, потому что теперь у нас нет даже собственных домовиков, не то что теплиц или конюшен). Ко мне и относятся соответственно — презрительно и с толикой брезгливости во взгляде, мол, не выбросишь, потому как существо разумное. Но, все же, существо.
Мне не нравится мое новое жилище: каменная коробка с огромными окнами практически во всю восточную стену и небольшой кухней при входе. Каждое утро бессердечное солнце жарит по моим воспалённым векам адскими лучами. Словно назло, в насмешку над тем, что я ни черта не сплю без зелья.
После Азкабана, вообще, мало кто спит, ты знаешь об этом? Нет, конечно, откуда тебе такое знать.
Я ненавижу свою квартиру. От всего сердца. Или того, что там на его месте у меня находится.
Я испытываю настоящую неприязнь к тому, что у меня после войны не осталось ничего собственного. Жильё, работа, продукты, одежда — всё выдало Министерство. Даже домовик и тот работает на Министерство и получает за это деньги.
«… нистия, мистер Малфой. Вам очень повезло попасть под амнистию», — увещевал меня адвокат, когда я сидел в кабинете для допросов и пытался прийти в себя. Яркий шар, теряющийся под сводами зачарованного потолка, слепил мои непривыкшие к такому количеству света глаза. Они болели и постоянно слезились. Я ощущал себя зверьком, который впервые с момента рождения раскрыл веки.
Не то чтобы в Азкабане было так же кошмарно как раньше, нет. Отец вообще сказал, что в сравнении с тем, что здесь было, мы попали на курорт.
Камеры теперь сухие, чистые, с узкими койками и, что главное, без дементоров. Но освещение там все равно не такое интенсивное, а справиться со сквозняками оказалось еще более нереальным, чем отправить из тюрьмы бывших стражей.
Я уж не знаю, кто там санкционировал эту амнистию, но когда вышел, я думал, что до конца жизни буду ему благодарен. Два года в одиночной камере казались мне одним бесконечным сном. Днём сурка, если пожелаешь.
За время, проведенное в Азкабане, я немного поднаторел в маггловских терминах. Там выбор небольшой — либо читаешь, что дают, либо сходишь с ума. Особо ярые приверженцы недо-Лорда, конечно, отказывались поначалу. Но, как только численность претендентов на койку в Мунго перевалила за второй десяток, стали читать как миленькие. Корчили рожи, плевались, швыряли книги во все углы, но не отдавали обратно. Мне кажется, что это помогало концентрироваться. Сосредотачивать свое внимание и ненависть на вещах, а не на самом себе, довольно неплохой вариант.
Правда, после того как я получил окончательное разрешение на возвращение в магический мир и устроился в нем (а точнее, меня в нём устроило Министерство), понял, что сменил одну камеру на другую, более просторную.
— Драко Малфой, — голос твоей секретарши возвращает меня на землю, из-за чего я немного вздрагиваю. — Мистер Малфой, ваша очередь.
Киваю, поднимаясь с жесткого деревянного стула, на котором только удобно устроился. Я прихожу сюда уже полгода, но никак не могу привыкнуть к этим ужасным колченогим обрубкам, которые Министерство расставило в каждой приемной у каждого чиновника. Это приспособления для пыток, а не места ожидания. Они нервируют меня.
Подавляю желание вытереть вспотевшие ладони о брюки, делаю два глубоких вдоха. Затем аккуратно стучу, жду четыре секунды и вхожу. Похоже, я единственный, кто соблюдает это простое правило этикета. И, похоже, что тебе до этого совершенно нет никакого дела.
Потому что, когда я вхожу, ты сидишь, склонившись над очередными документами, и что-то сосредоточенно выписываешь на пергаменте. Вокруг порхают разноцветные самолетики из разных отделов, ожидая своей очереди.
Страница 1 из 9
