Прах и Пепел

О, Мерлин, Грейджер, я становлюсь сентиментальным или это всё головокружение от успеха?

Поднимаешь голову и смотришь с прищуром. Я немного сбит с толку, потому что обычно я завтракаю твоей жалостью и смущением. Улыбка же, которой ты одариваешь меня в следующий миг, не входит в мой пятничный рацион.

— Приступим?

— Спасибо, — я знаю, что должен тебе намного больше обыкновенной благодарности, но ты просто киваешь, протягивая ладонь.

… небольшая аккуратная ладошка с тонкими разветвляющимися линиями на ней.

Когда закончатся оставшиеся мне два года ареста, Грейнджер, я угощу тебя кофе. Раз уж личный домовик мне больше не светит, то я сварю тебе его вручную. Это будет лучший кофе в твоей жизни, спорим?

— О, Драко, — ты смотришь на меня округлившимися глазами, в которых плещется непонимание. Я что, сказал последнюю фразу вслух?

Молчу, сверля тебя напряженным взглядом.

«Рано или поздно это должно было случиться», — думаю я.

«Это не худший вариант тебя отблагодарить», — думаю я.

«Я сварю тебе кофе и подарю изумрудный гарнитур, в котором ты будешь сиять», — окончательно решаю я.

Ты центральная звезда моего созвездия, Грейнджер.

— Кофе, — повторяю я, — я сварю тебе лучший кофе, который ты когда-либо пила в своей жизни.

Искусственный свет, льющийся из окна за твоей спиной, превращает тебя в огненную деву, Грейнджер. Ты — моя персональная Гестия. Отныне вся ты — самое яркое свечение в моём созвездии.

— Я… Спасибо, Драко, правда, — ты хмуришь лоб и опускаешь взгляд. — Спасибо, но я не могу принять твоё предложение.

Удар.

В груди зашевелились иглы.

Еще удар.

«… никто тебя не ненавидит, Малфой».

Несколько ударов в живот толстыми носками ботинок превратили мои внутренности в кровавое желе.

… его можно резать ножом и мазать на хлеб. Это, конечно, не чёрная икра на завтрак в Малфой-мэноре, но что мне еще остаётся?

Какой-то подонок задевает ногой могу голову, и она дёргается, крепко приложившись к стене. Из глаз сыплются искры.

Искры. Искры. Искры…

Что-то на периферии моего взгляда привлекает моё внимание.

Что-то дерзко блестит на солнце, пуская крохотного солнечного зайчика на ворот моей мантии.

— Драко, — ты тянешь ко мне свои красивые тонкие руки. — Меня не было все это время, потому что…

Кольцо. Это обручальное, мать его, кольцо.

Закрываю глаза, задерживаю дыхание.

Я гном. Я маленький лысый гном с картофельной головой и стальными ногами. Я стою на пепелище моих несбывшихся надежд и смотрю на свои руки. Тощие бледные руки старого паралитика.

Ты вытащила меня из моего серого кармана и выбросила по ненадобности.

Ты выжгла меня дотла, Грейнджер.

У-ни-зи-тель-но.

Это унизительно — приходить сюда каждую неделю в девять утра в пятницу. Каждую чёртову пятницу ровно в девять утра сидеть у дверей твоего кабинета и ждать своей очереди. Начинать выходные с созерцания твоего всегда сосредоточенного лица.

А что ты думаешь по поводу того, что каждая рабочая неделя, вот уже как третий год заканчивается наблюдением моей персоны в твоей приемной?

Мне осталась одна пятница до свободы. До настоящей, реальной, не призрачной свободы.

Мне осталась всего одна пятница до того, как я смогу вернуться домой и поговорить с матерью тет-а-тет, а не через передаваемые тобой письма.

Ты чувствуешь себя виноватой, Грейнджер?

Ты ощущаешь груз ответственности за то, что стала моим центром вращения?

«Это моя работа, Малфой», — вот что ты скажешь, если я спрошу.

«Это формальность, на самом деле тебя никто не ненавидит, Малфой», — вот что ты скажешь, если я когда-нибудь решусь спросить.

Ты выжгла меня до самого основания.

Отныне — я прах на твоих ладонях. На твоих маленьких тоненьких ухоженных ладонях, с обручальным кольцом на безымянном пальце левой руки.

Я прах, а ты пепел, Грейнджер.

Захожу в кабинет без стука, сажусь в кресло напротив. Ты, как обычно, не отрываешься от кипы бумаг, которыми завален весь твой стол и что-то сосредоточенно пишешь в толстый блокнот.

Искусственный свет, льющийся из окна за твоей спиной, просачивается сквозь твои пушистые волосы, отчего те приобретают золотисто-огненный оттенок. Я ненавижу утро и солнце за одно только то, что ты всегда такая свежая и бодрая, полная жизненных сил и энергии.

— Драко.

— Уизли.

С того раза я никогда не называл тебя Грейнджер. На протяжении двух лет я каждую пятницу приходил на проверку, принося с собой письмо для матери и всегда, слышишь, всегда называл тебя Уизли.

Потому что «Грейнджер» — это уже история.

Потому что «Грейнджер» — это центральная звезда моего созвездия, чей мертвый свет я буду видеть еще пару сотен миллионов лет.