Фандом: Kyoukai no Kanata. Когда знакомство с девушкой начинается с её суицида и дыры у тебя в груди, стоит заподозрить неладное. Но если вспомнить о том, что внутри тебя живёт бессмертный, безумный и совершенно неконтролируемый монстр, удивляться дыре в груди от незнакомой девушки не приходится вовсе.
Добавить в моё избранное
7 мин, 18 сек 14660
Когда знакомство с девушкой начинается с её суицида и дыры у тебя в груди, стоит заподозрить неладное.
Даже не столько из-за того, что она только что собиралась сигануть со школьной крыши. Или потому что она, чёрт возьми, охерительная красавица в потрясных очках. Всё дело в том, что едва ты, весь из себя герой, принц на белом коне, — а вовсе не извращенец с пунктиком на очки, — толкнул речь о ценности каждой конкретной прекрасной (очкастой) особи в популяции, как она тут же вытащила из-под юбки меч и проткнула тебя насквозь.
Нет, какая тут фигура речи? Буквально!
С одной стороны, кто спорит — сексуально. Ещё бы — хрупкая школьница, в короткой юбке с мечом на перевес, крыша, романтика — сюжет для малобюджетного порнофильма. Так бы и кончил, вот только…
Вам знакомо ощущение, когда твои внутренности рассекает лезвие шириной в десять сантиметров? Когда это самое лезвие с особой жестокостью прокручивают на пол-оборота?
Во-о-от.
Не располагает к быстрой дрочке, как ни крути.
А когда вышеупомянутая девушка всю последующую неделю с особым упрямством и прямо-таки неиссякаемым энтузиазмом пытается тебя прирезать, думать надо не о том, что что-то здесь не так и Мираи как минимум не в себе, а о том, что…
О том, что она на кого-то работает, и тренировка — аргумент, так скажем, не очень.
А поскольку работать в этом городе, кроме как на Насэ, больше не на кого, ответ напрашивается сам собой. Браво, Шерлок.
Озабоченный ты мудак без царя в голове.
Но теперь всё это не важно — Мираи жива, Хироми, Мицуки, Изуми, Сакура и весь этот грёбаный мир… Живы все.
И это чего-то, да стоит.
— Рассказывай.
О лавочке для поплакать знал только Хироми. Дразнил его королевой драмы и не отказывал себе в удовольствии в старательно сплетённый кокон из самобичеваний и отчаяния без спроса ворваться. Садился рядом, не боясь потревожить заграничного монстра, и откидывался на спинку, запрокинув голову назад.
Всё как всегда, вот только теперь Насэ снимает с шеи шарф и кидает тёплую ткань другу на лицо.
— Ох, да ладно, — сонно отзывается Акки. — Неужто жарко?
— Тридцать градусов, — улыбается Хироми, опуская на Акихито взгляд.
Тот убирает шарф и щурится от солнца, что пробивается сквозь листву. Красиво, и Камбара не уверен, но монстру внутри него тоже нравится — оно не мурлычет, нет, звук похож на тихий шорох, словно мерцающее неоформленное нечто, что месяцем ранее нависало над городом, вертится, укладываясь поудобнее. Подставляет бока по очереди и, кажется, согласно мирно сосуществовать. Пока.
На каких условиях неясно, но всё лучше, чем вылавливать того на трёхстах метрах над городом.
— Я жду, — напоминает Хироми.
— Да нечего.
— Врёшь.
Акихито действительно врёт.
Потому что когда внутри тебя живёт бессмертный, безумный и совершенно неконтролируемый монстр, удивляться дыре в груди от незнакомой девушки не приходится.
О чём вообще говорить, когда твой отец предположительно ёму, мать нуждается в основательной (психо)терапии, сам ты умирал по меньшей мере сотню раз, твои лучшие друзья одновременно твои тюремщики, одного из них ты едва не убил однажды и основательно покалечил — совсем недавно, а весь мир только и ждёт, когда же ты облажаешься достаточно сильно, чтобы можно было прикончить тебя наконец и более не думать о том, как скоро существо за гранью вновь рискнёт грань переступить.
Ну как-то так.
Акки врёт. И Хироми это знает.
— Оно выглядит точь-в-точь как я, — еле слышно признаётся он. — В смысле, не расплывчатое нечто, источающее слизь и зловоние, а… я.
— То есть ты исключаешь вероятность того, что ты расплывчатое нечто, источающее слизь и зловоние?
— Обхохочешься.
Но Камбара всё равно улыбается, и Хироми, довольный первым успехом, по привычке пытается спрятать ответную улыбку в шарфе. Акки это замечает и чувствует, как слабеет тугой узел в груди.
Ощущение до того приятное и, что б его, знакомое, что Акихито в который раз не удерживается — откровенничает с тем, чьё право на поддержку и доверие давно потерял. И не важно, что по этому поводу думает сам Хироми. Он простил слишком легко, и от этого было только хуже. Прикрывался «перемирием», лишь бы Акки было проще, говорил, что убьёт, если тот сорвётся, лишь бы полукровка спал спокойно, а сам простил сразу, едва придя в себя.
— Я чуть тебя не убил.
— Ну не убил же, — прохрипел он тогда, неловко повернувшись к Акихито.
Камбара подозревал, что дело было в его собственных красных, воспалённых и виноватых глазах. В изъеденной совестью душе. В том, что видит Насэ насквозь, и спрятать самого себя можно от кого угодно — от Мираи, Мицуки, Изуми, от матери даже… от Хироми только не выходит.
Даже не столько из-за того, что она только что собиралась сигануть со школьной крыши. Или потому что она, чёрт возьми, охерительная красавица в потрясных очках. Всё дело в том, что едва ты, весь из себя герой, принц на белом коне, — а вовсе не извращенец с пунктиком на очки, — толкнул речь о ценности каждой конкретной прекрасной (очкастой) особи в популяции, как она тут же вытащила из-под юбки меч и проткнула тебя насквозь.
Нет, какая тут фигура речи? Буквально!
С одной стороны, кто спорит — сексуально. Ещё бы — хрупкая школьница, в короткой юбке с мечом на перевес, крыша, романтика — сюжет для малобюджетного порнофильма. Так бы и кончил, вот только…
Вам знакомо ощущение, когда твои внутренности рассекает лезвие шириной в десять сантиметров? Когда это самое лезвие с особой жестокостью прокручивают на пол-оборота?
Во-о-от.
Не располагает к быстрой дрочке, как ни крути.
А когда вышеупомянутая девушка всю последующую неделю с особым упрямством и прямо-таки неиссякаемым энтузиазмом пытается тебя прирезать, думать надо не о том, что что-то здесь не так и Мираи как минимум не в себе, а о том, что…
О том, что она на кого-то работает, и тренировка — аргумент, так скажем, не очень.
А поскольку работать в этом городе, кроме как на Насэ, больше не на кого, ответ напрашивается сам собой. Браво, Шерлок.
Озабоченный ты мудак без царя в голове.
Но теперь всё это не важно — Мираи жива, Хироми, Мицуки, Изуми, Сакура и весь этот грёбаный мир… Живы все.
И это чего-то, да стоит.
— Рассказывай.
О лавочке для поплакать знал только Хироми. Дразнил его королевой драмы и не отказывал себе в удовольствии в старательно сплетённый кокон из самобичеваний и отчаяния без спроса ворваться. Садился рядом, не боясь потревожить заграничного монстра, и откидывался на спинку, запрокинув голову назад.
Всё как всегда, вот только теперь Насэ снимает с шеи шарф и кидает тёплую ткань другу на лицо.
— Ох, да ладно, — сонно отзывается Акки. — Неужто жарко?
— Тридцать градусов, — улыбается Хироми, опуская на Акихито взгляд.
Тот убирает шарф и щурится от солнца, что пробивается сквозь листву. Красиво, и Камбара не уверен, но монстру внутри него тоже нравится — оно не мурлычет, нет, звук похож на тихий шорох, словно мерцающее неоформленное нечто, что месяцем ранее нависало над городом, вертится, укладываясь поудобнее. Подставляет бока по очереди и, кажется, согласно мирно сосуществовать. Пока.
На каких условиях неясно, но всё лучше, чем вылавливать того на трёхстах метрах над городом.
— Я жду, — напоминает Хироми.
— Да нечего.
— Врёшь.
Акихито действительно врёт.
Потому что когда внутри тебя живёт бессмертный, безумный и совершенно неконтролируемый монстр, удивляться дыре в груди от незнакомой девушки не приходится.
О чём вообще говорить, когда твой отец предположительно ёму, мать нуждается в основательной (психо)терапии, сам ты умирал по меньшей мере сотню раз, твои лучшие друзья одновременно твои тюремщики, одного из них ты едва не убил однажды и основательно покалечил — совсем недавно, а весь мир только и ждёт, когда же ты облажаешься достаточно сильно, чтобы можно было прикончить тебя наконец и более не думать о том, как скоро существо за гранью вновь рискнёт грань переступить.
Ну как-то так.
Акки врёт. И Хироми это знает.
— Оно выглядит точь-в-точь как я, — еле слышно признаётся он. — В смысле, не расплывчатое нечто, источающее слизь и зловоние, а… я.
— То есть ты исключаешь вероятность того, что ты расплывчатое нечто, источающее слизь и зловоние?
— Обхохочешься.
Но Камбара всё равно улыбается, и Хироми, довольный первым успехом, по привычке пытается спрятать ответную улыбку в шарфе. Акки это замечает и чувствует, как слабеет тугой узел в груди.
Ощущение до того приятное и, что б его, знакомое, что Акихито в который раз не удерживается — откровенничает с тем, чьё право на поддержку и доверие давно потерял. И не важно, что по этому поводу думает сам Хироми. Он простил слишком легко, и от этого было только хуже. Прикрывался «перемирием», лишь бы Акки было проще, говорил, что убьёт, если тот сорвётся, лишь бы полукровка спал спокойно, а сам простил сразу, едва придя в себя.
— Я чуть тебя не убил.
— Ну не убил же, — прохрипел он тогда, неловко повернувшись к Акихито.
Камбара подозревал, что дело было в его собственных красных, воспалённых и виноватых глазах. В изъеденной совестью душе. В том, что видит Насэ насквозь, и спрятать самого себя можно от кого угодно — от Мираи, Мицуки, Изуми, от матери даже… от Хироми только не выходит.
Страница 1 из 3
