Фандом: Сказки дедушки Корнея. Историческая драма об изношенных сапожках, поиске денежек и любви невозможной. Место действия: Петербург, 1883 г.
Добавить в моё избранное
22 мин, 17 сек 4982
Как несет неспешно свои серые воды Нева, так и толпы людские текут по улицам столичным, сливая в одном потоке благообразных бонн и оборванных мальчишек, богатые экипажи с надменными кучерами с улицы Миллионной и конку — ту, что устало тянет по Садовой вагоны до самого Невского. И стоит только остановиться, засмотревшись на разношерстные вывески, кои по своему вкусу и разумению лепит торговый люд на фасады зданий, так сию же минуту останешься без кошелька — а нечего рот разевать, уважаемый!
Прыгнуть бы в вагон да прокатиться до Спаса-на-Сенной, но набойки на сбитых каблуках едва держатся, подметки стерты почти до дыр, а в жестяной коробочке-марафетнице — счастья на самом донышке. На тридцать две копейки не купишь себе ни дорогу в рай, ни новые сапожки.
Потому только и остается ступать осторожно по мостовой, чтобы не лишиться последней пары обуви, разглядывать витрины, кутаться в траченный молью пуховый платок покойной матушки и вспоминать теплую южную осень и прежнюю беззаботную жизнь.
Зябко.
В сумерках белеют новыми крышами торговые ряды на Сенной, и кажется, будто тише места нет во всем Петербурге, а что до всех беззаконий, творящихся в ночлежках да кабаках Вяземской лавры, так то про них выдумывают басни скорбные умом старухи. Купить бы в лавке хоть полфунта чаю, но самовар один на всю мансарду доходного дома, где самые плохонькие квартиры, и заперт надежно тот самовар на замок. А ключ — у строгого дворника Кузьмы Ивановича, который на каждый шаг стучит древком метлы в стену и кричит:
— Никакого уважения к пожилому человеку, никакого! Ходют, бродют, каблуками цокотят — а у меня подагра от ихнего цокотения, колени ломит, нету моченьки терпеть!
Приказчик приезжает утром в завешанной чёрными шторками карете, деловитый, собранный, в глаза не смотрит.
— Извольте, — говорит, — погасить вексель, Мария Михайловна. Нумера мадам Колокольцевой — двести рубликов-с, аптека Левинсона — двадцать четыре с полтиною, прочих расходов на тридцать рублей и семьдесят три копейки.
— Помилуйте, сударь, да где же честной девушке взять этакие деньжищи? — вопрошает услышавший их разговор Кузьма Иванович, от удивления уровнивший картуз. Знал бы он, что за «честная» девушка снимает у Расторгуевой комнату, гнал бы ее поганой метлой до самой Гатчины.
— Мое дело маленькое — что приказано, передать, а уж как Марь-Михална будут средства изыскивать, не моего ума дело, я — человек подневольный. Поспешу, пожалуй, — мне весь день по Садовой чуть не до самой Коломны колесить. Прощевайте, всего вам наилучшего.
Смотри, Маша-Машенька, на векселек, в кулаке зажатый, и вспоминай бородку клинышком, глаза черные да блестящие стеклышки пенсне. Нумера мадам Колькольцевой, дорого проданную девичью честь — за пятьсот целковых — и руки Пал Архипыча, бывшего благодетеля своего, от которых любая боль ласкою казалась. Тогда, в свою первую ночь в нумерах, ты позорно разрыдалась у него на груди, шмыгая носом в мягкий бархатный жилет. А он не сердился вовсе, успокаивал, всю ночь просидел да нюхательную соль подносил, а после, посомневавшись, достал порошок в жестяной коробочке — доктор от волнения прописал, мол, для румянцу. А потом стало совсем хорошо: жарко, сладко. И не страшно незнакомцу всю жизнь свою пересказать — короткую, несуразную. А он смотрел-смотрел, потом погладил по щеке — тут ты и поняла все про себя. Что украдешь за этот взгляд, убьешь, в омут с головою кинешься — лишь бы рядом быть. И слышать его хриплое «ma chérie», и сцеловывать отзвук своего имени с губ, и чтобы так было всегда.
Машенька-Машери, доступная, послушная кукла из колокольцевских нумеров. Тебя можно было ставить на колени, заламывать руки, причинять боль — ты не говорила ни слова против, лишь бы утром просыпаться рядом и вслушиваться в размеренное дыхание — не то, что вексель подпишешь, жизни не пожалеешь. Лишь бы эти губы и дальше скалились в хищной улыбке и произносили тихое «ma chérie».
Любовь твоя невозможная, l'amour impossible, закружила-унесла тебя, словно смерч, и выбросила на холодный пустой берег. У любви теперь новая chérie, которая пока не знает, что и по ее душу приедет приказчик с векселями. И ее черед придет вдыхать приторный, липкий аромат чужих дорогих духов, видеть остывающую страсть и пренебрежение в глазах.
В июне из нумеров мадам Колокольцевой тебя — некрасивую, опухшую, задыхающуюся от рыданий, везет в доходный дом вдовы купца Расторгуева — «самые дешевые комнаты на Садовой!» — безразличный извозчик. Там, в мансарде, в крошечной комнате под давящим петербургским небом, за тонкой перегородкой плачет в подушку баба на сносях, и вслед за матерью этот плач подхватывает трехлетняя востроглазая Маруся, утирая нос расшитым бабочками передником.
Доходный дом гудит растревоженным ульем.
Прыгнуть бы в вагон да прокатиться до Спаса-на-Сенной, но набойки на сбитых каблуках едва держатся, подметки стерты почти до дыр, а в жестяной коробочке-марафетнице — счастья на самом донышке. На тридцать две копейки не купишь себе ни дорогу в рай, ни новые сапожки.
Потому только и остается ступать осторожно по мостовой, чтобы не лишиться последней пары обуви, разглядывать витрины, кутаться в траченный молью пуховый платок покойной матушки и вспоминать теплую южную осень и прежнюю беззаботную жизнь.
Зябко.
В сумерках белеют новыми крышами торговые ряды на Сенной, и кажется, будто тише места нет во всем Петербурге, а что до всех беззаконий, творящихся в ночлежках да кабаках Вяземской лавры, так то про них выдумывают басни скорбные умом старухи. Купить бы в лавке хоть полфунта чаю, но самовар один на всю мансарду доходного дома, где самые плохонькие квартиры, и заперт надежно тот самовар на замок. А ключ — у строгого дворника Кузьмы Ивановича, который на каждый шаг стучит древком метлы в стену и кричит:
— Никакого уважения к пожилому человеку, никакого! Ходют, бродют, каблуками цокотят — а у меня подагра от ихнего цокотения, колени ломит, нету моченьки терпеть!
Приказчик приезжает утром в завешанной чёрными шторками карете, деловитый, собранный, в глаза не смотрит.
— Извольте, — говорит, — погасить вексель, Мария Михайловна. Нумера мадам Колокольцевой — двести рубликов-с, аптека Левинсона — двадцать четыре с полтиною, прочих расходов на тридцать рублей и семьдесят три копейки.
— Помилуйте, сударь, да где же честной девушке взять этакие деньжищи? — вопрошает услышавший их разговор Кузьма Иванович, от удивления уровнивший картуз. Знал бы он, что за «честная» девушка снимает у Расторгуевой комнату, гнал бы ее поганой метлой до самой Гатчины.
— Мое дело маленькое — что приказано, передать, а уж как Марь-Михална будут средства изыскивать, не моего ума дело, я — человек подневольный. Поспешу, пожалуй, — мне весь день по Садовой чуть не до самой Коломны колесить. Прощевайте, всего вам наилучшего.
Смотри, Маша-Машенька, на векселек, в кулаке зажатый, и вспоминай бородку клинышком, глаза черные да блестящие стеклышки пенсне. Нумера мадам Колькольцевой, дорого проданную девичью честь — за пятьсот целковых — и руки Пал Архипыча, бывшего благодетеля своего, от которых любая боль ласкою казалась. Тогда, в свою первую ночь в нумерах, ты позорно разрыдалась у него на груди, шмыгая носом в мягкий бархатный жилет. А он не сердился вовсе, успокаивал, всю ночь просидел да нюхательную соль подносил, а после, посомневавшись, достал порошок в жестяной коробочке — доктор от волнения прописал, мол, для румянцу. А потом стало совсем хорошо: жарко, сладко. И не страшно незнакомцу всю жизнь свою пересказать — короткую, несуразную. А он смотрел-смотрел, потом погладил по щеке — тут ты и поняла все про себя. Что украдешь за этот взгляд, убьешь, в омут с головою кинешься — лишь бы рядом быть. И слышать его хриплое «ma chérie», и сцеловывать отзвук своего имени с губ, и чтобы так было всегда.
Машенька-Машери, доступная, послушная кукла из колокольцевских нумеров. Тебя можно было ставить на колени, заламывать руки, причинять боль — ты не говорила ни слова против, лишь бы утром просыпаться рядом и вслушиваться в размеренное дыхание — не то, что вексель подпишешь, жизни не пожалеешь. Лишь бы эти губы и дальше скалились в хищной улыбке и произносили тихое «ma chérie».
Любовь твоя невозможная, l'amour impossible, закружила-унесла тебя, словно смерч, и выбросила на холодный пустой берег. У любви теперь новая chérie, которая пока не знает, что и по ее душу приедет приказчик с векселями. И ее черед придет вдыхать приторный, липкий аромат чужих дорогих духов, видеть остывающую страсть и пренебрежение в глазах.
В июне из нумеров мадам Колокольцевой тебя — некрасивую, опухшую, задыхающуюся от рыданий, везет в доходный дом вдовы купца Расторгуева — «самые дешевые комнаты на Садовой!» — безразличный извозчик. Там, в мансарде, в крошечной комнате под давящим петербургским небом, за тонкой перегородкой плачет в подушку баба на сносях, и вслед за матерью этот плач подхватывает трехлетняя востроглазая Маруся, утирая нос расшитым бабочками передником.
Доходный дом гудит растревоженным ульем.
Страница 1 из 7
