Фандом: Сказки дедушки Корнея. Историческая драма об изношенных сапожках, поиске денежек и любви невозможной. Место действия: Петербург, 1883 г.
Добавить в моё избранное
22 мин, 17 сек 4983
Вечно заплаканная соседка, до переезда в соседнюю с Машенькой-Машери комнату служившая в семье ростовщиков Малкиных и брошенная их сыном в тягости да с дочкою («Да кто ж из их, носатых, на шиксе женится, — сердито говаривала, утирая пот со лба роженицы, повивальная бабка Евдокия, квартировавшая этажом ниже. — Набрехал с три короба, обрюхатил да сбежал, подлец!») благополучно разрешилась от бремени младенцем Николенькой. Маруся ходит за тобой хвостиком, пока мать качает новорожденного, и повторяет старательно по-французски: la papillon, le ver, la mouche…
Бабочка, червяк, муха… Уж и стишки наизусть простенькие рассказывает. Быстро растут чужие дети, быстро время летит.
Год прошел с приезда в столицу, а ты будто на целую жизнь постарела — а сколько планов было, надежд, все разбилось вдребезги. Из зеркала смотрит печальный призрак круглолицей хохотушки Машеньки с собольими бровями и родинкой-мушкой над верхнею губою. Дом родительский, с палисадником, забылся почти, будто бы не было никакой Одессы — ни детства, ни маменьки с уроками французского и мечтами о Париже, ни сурового обстоятельного papa. Будто в ту ночь в колокольцевских нумерах Машенька умерла, и родилась другая: бледная, вечно зябнущая. С глухой тоской на сердце, марафетом и окровавленным носовым платком. Где, как ты будешь искать деньги? И нет никого, кто бы заступился за тебя — пусть и не гулящая ты и не желтобилетная, но саму себя ведь не обманешь… Кому ты нужная вот такая — грязная, попорченная, увязшая во грехе, как муха в варенье?
На ночь в дорогих нумерах занимаешь по соседям, копеечка к копеечке — весь город оббегать пришлось. С утра стучишь каблучками по мостовой, и выходит так, что попасть домой засветло уже не успеваешь. Только добравшись в сумерках до Екатерининского канала, замечаешь, как темнеет. Нервно нашариваешь рукой заветную коробочку с марафетом, и из темноты выныривает другая Машери — красивая, бледная, утонченная, с глазами, горящими неведомым темным огнем. Мимо фланируют барышни — кто побогаче одет, кто поскромнее, одна вообще в форме гимназистки, гулящую выдает в ней только платье не по росту.
Пара пожилых господ поглядывает на мнимую гимназистку с интересом, та расправляет плечи и улыбается широко — у девицы нет передних зубов, а черный провал рта безобразно кривится. Видишь, Машери? Взгляни внимательно, запоминай — вот судьба твоя.
— Барышня! — слышишь ты, и становится дурно. Ты бежишь, петляешь, как заяц, вслед несется свист околоточного и топот тяжелых башмаков. Каблук предательски застревает меж двух булыжников, и ты с размаху падаешь прямо на мостовую. Свист все ближе, душа уходит в пятки от страха — что, если тебя такую, с жестянкой, раскрасневшимися от бега и марафета щеками, поволокут сейчас в околоток?
Горячая ладонь сжимает твою руку, и тонкий юношеский голос командует неожиданно строго:
— Поднимайтесь, да поднимайтесь же!
Ты послушно встаешь, пытаешься привести себя в порядок и смотришь на подарок судьбы. В свете фонаря он выглядит совсем молодым, не больше шестнадцати лет, над верхней губой едва наметилась тонкая полоска усов. Подарок смотрит тебе прямо в глаза и отчего-то не спешит отдернуть руку. Пожилой угрюмый околоточный, вынырнувший из-за угла, кричит:
— Ну как, задержали, вашбродь?
А ты шепчешь:
— Пожалуйста, не выдавайте меня, я не такая, не такая, как они, прошу вас, прошу…
И, кажется, плачешь. Если уж околоточный признал в юном твоем спасителе коллежского регистратора, значит, у них здесь облава. Вот ведь попала, точно кур во щи. Всхлипывай, дуреха Машенька. Дай Машери спрятаться от света фонарей.
— Нет, Ефим Терентьич, никак нет. Барышня изволили заблудиться, сломали каблучок-с. Обычное дело.
Ефим Терентьич смотрит с подозрением:
— На гулящую вроде не похожа. Хотя… видали, там Фома одну допрашивает. Сзади гимназистка, спереди авантюристка, еще и зубов не хватает — ейный кот по пьяни пересчитал хорошенько.
— Какой такой «кот»? — снова шепчешь ты, прикидываясь, будто не знаешь ответа. Будто про котов, хозяев гулящей, и в жизни не слыхивала.
— Ай, глядите, вашбродь. И впрямь, приличная барышня, не кокотка. Незачем вам про эти непотребства слушать.
И извиняется долго, обстоятельно.
— Ефим Терентьевич, я провожу барышню-то? Поздно ведь совсем. А потом к вам в околоток заскочу, бумаги составлю.
Околоточный только машет рукой — иди, мол, ваше елистратовское благородие, толку от тебя чуть. Лучше девицей займись, дело-то молодое.
Город досматривает десятый сон, когда Ванечка — «Иван Сергеевич Комаров, младший письмоводитель сыскной части города Санкт-Петербурга, коллежский регистратор, к вашим услугам» никак не вяжется с румянцем и огромными светлыми глазами, пусть ему и не шестнадцать, как ты сперва подумала — снова извиняется за действия околоточного, за сломанный каблук и дурацкую погоню и, наконец, доводит тебя до Сенной.
Бабочка, червяк, муха… Уж и стишки наизусть простенькие рассказывает. Быстро растут чужие дети, быстро время летит.
Год прошел с приезда в столицу, а ты будто на целую жизнь постарела — а сколько планов было, надежд, все разбилось вдребезги. Из зеркала смотрит печальный призрак круглолицей хохотушки Машеньки с собольими бровями и родинкой-мушкой над верхнею губою. Дом родительский, с палисадником, забылся почти, будто бы не было никакой Одессы — ни детства, ни маменьки с уроками французского и мечтами о Париже, ни сурового обстоятельного papa. Будто в ту ночь в колокольцевских нумерах Машенька умерла, и родилась другая: бледная, вечно зябнущая. С глухой тоской на сердце, марафетом и окровавленным носовым платком. Где, как ты будешь искать деньги? И нет никого, кто бы заступился за тебя — пусть и не гулящая ты и не желтобилетная, но саму себя ведь не обманешь… Кому ты нужная вот такая — грязная, попорченная, увязшая во грехе, как муха в варенье?
На ночь в дорогих нумерах занимаешь по соседям, копеечка к копеечке — весь город оббегать пришлось. С утра стучишь каблучками по мостовой, и выходит так, что попасть домой засветло уже не успеваешь. Только добравшись в сумерках до Екатерининского канала, замечаешь, как темнеет. Нервно нашариваешь рукой заветную коробочку с марафетом, и из темноты выныривает другая Машери — красивая, бледная, утонченная, с глазами, горящими неведомым темным огнем. Мимо фланируют барышни — кто побогаче одет, кто поскромнее, одна вообще в форме гимназистки, гулящую выдает в ней только платье не по росту.
Пара пожилых господ поглядывает на мнимую гимназистку с интересом, та расправляет плечи и улыбается широко — у девицы нет передних зубов, а черный провал рта безобразно кривится. Видишь, Машери? Взгляни внимательно, запоминай — вот судьба твоя.
— Барышня! — слышишь ты, и становится дурно. Ты бежишь, петляешь, как заяц, вслед несется свист околоточного и топот тяжелых башмаков. Каблук предательски застревает меж двух булыжников, и ты с размаху падаешь прямо на мостовую. Свист все ближе, душа уходит в пятки от страха — что, если тебя такую, с жестянкой, раскрасневшимися от бега и марафета щеками, поволокут сейчас в околоток?
Горячая ладонь сжимает твою руку, и тонкий юношеский голос командует неожиданно строго:
— Поднимайтесь, да поднимайтесь же!
Ты послушно встаешь, пытаешься привести себя в порядок и смотришь на подарок судьбы. В свете фонаря он выглядит совсем молодым, не больше шестнадцати лет, над верхней губой едва наметилась тонкая полоска усов. Подарок смотрит тебе прямо в глаза и отчего-то не спешит отдернуть руку. Пожилой угрюмый околоточный, вынырнувший из-за угла, кричит:
— Ну как, задержали, вашбродь?
А ты шепчешь:
— Пожалуйста, не выдавайте меня, я не такая, не такая, как они, прошу вас, прошу…
И, кажется, плачешь. Если уж околоточный признал в юном твоем спасителе коллежского регистратора, значит, у них здесь облава. Вот ведь попала, точно кур во щи. Всхлипывай, дуреха Машенька. Дай Машери спрятаться от света фонарей.
— Нет, Ефим Терентьич, никак нет. Барышня изволили заблудиться, сломали каблучок-с. Обычное дело.
Ефим Терентьич смотрит с подозрением:
— На гулящую вроде не похожа. Хотя… видали, там Фома одну допрашивает. Сзади гимназистка, спереди авантюристка, еще и зубов не хватает — ейный кот по пьяни пересчитал хорошенько.
— Какой такой «кот»? — снова шепчешь ты, прикидываясь, будто не знаешь ответа. Будто про котов, хозяев гулящей, и в жизни не слыхивала.
— Ай, глядите, вашбродь. И впрямь, приличная барышня, не кокотка. Незачем вам про эти непотребства слушать.
И извиняется долго, обстоятельно.
— Ефим Терентьевич, я провожу барышню-то? Поздно ведь совсем. А потом к вам в околоток заскочу, бумаги составлю.
Околоточный только машет рукой — иди, мол, ваше елистратовское благородие, толку от тебя чуть. Лучше девицей займись, дело-то молодое.
Город досматривает десятый сон, когда Ванечка — «Иван Сергеевич Комаров, младший письмоводитель сыскной части города Санкт-Петербурга, коллежский регистратор, к вашим услугам» никак не вяжется с румянцем и огромными светлыми глазами, пусть ему и не шестнадцать, как ты сперва подумала — снова извиняется за действия околоточного, за сломанный каблук и дурацкую погоню и, наконец, доводит тебя до Сенной.
Страница 2 из 7
