Фандом: Сказки дедушки Корнея. Историческая драма об изношенных сапожках, поиске денежек и любви невозможной. Место действия: Петербург, 1883 г.
Добавить в моё избранное
22 мин, 17 сек 4984
Ты не говоришь адреса, а потом еще петляешь зайцем в подворотнях, чтобы точно не нашел. Потому что у Ванечки отчего-то такие же больные глаза побитой собаки, как у тебя тогда, в нумерах колокольцевских. Вот и будет у него теперь своя l'amour impossible, только не все ли равно? Сердце твое, что при одном только взгляде на Пал-Архипыча замирало и начинало колотиться с удвоенной силою, бьется ровно и безразлично.
Ничего оно больше не чувствует.
Ложись спать, Машенька-Маша-Машери, утро вечера мудренее. Осталось «Отче наш» пробормотать наскоро, про«не введи нас во искушение» не забыть да про избавление от лукавого. Авось, даст Господь забыть любовь твою невозможную. Авось, избавит.
Наутро летишь-спешишь подать объявление в «Петербургские ведомости». «Одинокая душа истомилася в поисках единственного своего. Приди, милый друг, в нумер N» Шмидт-Англии«в последний день сентября месяца года 1883 от Рождества Христова. Там ждут тебя счастие, любовь и верность на веки вечныя. В подарок попрошу же платок за триста целковых и бонбоньерку с конфектами. Писать на имя мадемуазель Лямуш». И ни билета тебе желтого, ни участка полицейского, ни променадов ночных, ни «котов», ни ночлежек. И ни один околоточный не докажет, что ты — не приличная благовоспитанная барышня.
Как там сказал Кузьма Иванович — «откуда девице взять этакие деньжищи»? Была ты девица, да вся вышла, Машери.
Снятые апартаменты в «Шмидт-Англии» выходят окнами на Исаакиевскую площадь. Распустить узлы на тяжелых портьерах, занавесить окна — негоже непотребству вершиться в открытую перед домом Божьим. Пеньюар на тебе батистовый, тончайший. Стынут руки, зябко от предвкушения. Ничего, ничего, скоро согреешься.
Открывается дверь, льется свет из коридора в номер, застывает на пороге кажущийся смутно знакомым силуэт. Вот он охнул негромко, взмахнул руками.
Поворачиваешься. Возглас:
— Маша, вы?!
Видишь глаза эти светлые, прозрачные, щеки румяные и едва наметившийся пушок над верхней губой. И мундир полицейский. И бумагу какую-то, с гербом и печатью. Будь ты проклят, Ванечка, со своим петербургским сыском!
— Маша, постойте! Машенька… да куда же вы?
Хватает за руку, дышит часто. Не рыдается тебе в жесткое сукно мундира, Машери. Чай, не жилетка бархатная. И руки — не те. И голос высокий, юношеский, словно не переломался еще. А взгляд жаркий, румянец такой, что хоть на вывеску к аптекарю Левинсону — тот со своим марафетом для розовых щечек удавился бы от зависти. Как же тебя угораздило, Машери, в облаву-то угодить? Сейчас тут и Ефим Терентьич вынырнут из-за двери, и неведомый Фома, что «гимназистку» допрашивал. Будет тебе и билет, и околоток. И еще от Павла Архиповича букет пармских фиалок на могилку за непогашенный вексель. Если расщедрится, конечно.
Тут становится так жалко себя, что слезы из глаз сами собою катятся — сукно такое мокрое, что хоть выжимай. Дуреха ты, Машенька-Маша-Машери. Сама во всем виноватая, сама жизнь свою загубила.
Ванечка осторожно проводит рукою по спине, утешает будто. Потом, решившись, прижимает к себе, и ты ревешь еще горше, икаешь, всхлипываешь.
— Маша, да что ж вы так… — растерянно шепчет он, а сам оторваться не может. И ладонями своими горячими гладит твои плечи, а у тебя судьба-судьбинушка, видать, такая — каяться в нумерах каждому, кто пожалеет. У Ванечки нет нюхательной соли, и на марафет он смотрит волком: мол, вредно это, люди сами не свои становятся. Только ты все равно рассказываешь ему и про Пал-Архипыча, и про вексель, и про себя, грешную да грязную. И он тебе — про то, что сразу понял, кто ты такая, еще на Екатерининском. А как в картотеке не нашел, вызнал потихоньку у Фомы, как барышни из тех, что подороже, клиентов себе с помощью объявлений находят. И что на этой неделе он все адреса из тех объявлений обошел, уже плюнуть думал да дальше как-нибудь искать:
— Не хотел идти, а увидел подпись «мадемуазель Лямуш», будто толкнуло что-то, мол, иди, судьба твоя тебя ждет, — ох и незавидная же судьба у тебя, Ванечка, если ты и вправду полюбил такую — попорченную — да еще и с кучей долгов. А он серьезно так смотрит и сопит обиженно, мол, не смейте так о себе, Машенька. И думать даже забудьте. И никому-никому он не выдаст, ни Ефиму Терентьичу, ни Фоме, ни государю-императору. И всегда будет защищать.
Долго молчите потом, оба. Уже перед самым рассветом так и засыпаешь ты у него на плече, и ничего не происходит — только обнимают тебя крепко, уткнувшись губами в висок, и сопят. Вот она какая, Ванечкина любовь.
Проснувшись пополудни, ты находишь на подушке пухлый конверт и бонбоньерку. А вот верной жестяной коробочки нет, сколько ни ищи. Бог с ней, с коробочкой — в конверте пачка ассигнаций (триста рублей — Пресвятая Богородица, благослови!) и записка, мол, не печальтесь, Маша, тут все мои накопления, погасите вексель и живите счастливо и свободно.
Ничего оно больше не чувствует.
Ложись спать, Машенька-Маша-Машери, утро вечера мудренее. Осталось «Отче наш» пробормотать наскоро, про«не введи нас во искушение» не забыть да про избавление от лукавого. Авось, даст Господь забыть любовь твою невозможную. Авось, избавит.
Наутро летишь-спешишь подать объявление в «Петербургские ведомости». «Одинокая душа истомилася в поисках единственного своего. Приди, милый друг, в нумер N» Шмидт-Англии«в последний день сентября месяца года 1883 от Рождества Христова. Там ждут тебя счастие, любовь и верность на веки вечныя. В подарок попрошу же платок за триста целковых и бонбоньерку с конфектами. Писать на имя мадемуазель Лямуш». И ни билета тебе желтого, ни участка полицейского, ни променадов ночных, ни «котов», ни ночлежек. И ни один околоточный не докажет, что ты — не приличная благовоспитанная барышня.
Как там сказал Кузьма Иванович — «откуда девице взять этакие деньжищи»? Была ты девица, да вся вышла, Машери.
Снятые апартаменты в «Шмидт-Англии» выходят окнами на Исаакиевскую площадь. Распустить узлы на тяжелых портьерах, занавесить окна — негоже непотребству вершиться в открытую перед домом Божьим. Пеньюар на тебе батистовый, тончайший. Стынут руки, зябко от предвкушения. Ничего, ничего, скоро согреешься.
Открывается дверь, льется свет из коридора в номер, застывает на пороге кажущийся смутно знакомым силуэт. Вот он охнул негромко, взмахнул руками.
Поворачиваешься. Возглас:
— Маша, вы?!
Видишь глаза эти светлые, прозрачные, щеки румяные и едва наметившийся пушок над верхней губой. И мундир полицейский. И бумагу какую-то, с гербом и печатью. Будь ты проклят, Ванечка, со своим петербургским сыском!
— Маша, постойте! Машенька… да куда же вы?
Хватает за руку, дышит часто. Не рыдается тебе в жесткое сукно мундира, Машери. Чай, не жилетка бархатная. И руки — не те. И голос высокий, юношеский, словно не переломался еще. А взгляд жаркий, румянец такой, что хоть на вывеску к аптекарю Левинсону — тот со своим марафетом для розовых щечек удавился бы от зависти. Как же тебя угораздило, Машери, в облаву-то угодить? Сейчас тут и Ефим Терентьич вынырнут из-за двери, и неведомый Фома, что «гимназистку» допрашивал. Будет тебе и билет, и околоток. И еще от Павла Архиповича букет пармских фиалок на могилку за непогашенный вексель. Если расщедрится, конечно.
Тут становится так жалко себя, что слезы из глаз сами собою катятся — сукно такое мокрое, что хоть выжимай. Дуреха ты, Машенька-Маша-Машери. Сама во всем виноватая, сама жизнь свою загубила.
Ванечка осторожно проводит рукою по спине, утешает будто. Потом, решившись, прижимает к себе, и ты ревешь еще горше, икаешь, всхлипываешь.
— Маша, да что ж вы так… — растерянно шепчет он, а сам оторваться не может. И ладонями своими горячими гладит твои плечи, а у тебя судьба-судьбинушка, видать, такая — каяться в нумерах каждому, кто пожалеет. У Ванечки нет нюхательной соли, и на марафет он смотрит волком: мол, вредно это, люди сами не свои становятся. Только ты все равно рассказываешь ему и про Пал-Архипыча, и про вексель, и про себя, грешную да грязную. И он тебе — про то, что сразу понял, кто ты такая, еще на Екатерининском. А как в картотеке не нашел, вызнал потихоньку у Фомы, как барышни из тех, что подороже, клиентов себе с помощью объявлений находят. И что на этой неделе он все адреса из тех объявлений обошел, уже плюнуть думал да дальше как-нибудь искать:
— Не хотел идти, а увидел подпись «мадемуазель Лямуш», будто толкнуло что-то, мол, иди, судьба твоя тебя ждет, — ох и незавидная же судьба у тебя, Ванечка, если ты и вправду полюбил такую — попорченную — да еще и с кучей долгов. А он серьезно так смотрит и сопит обиженно, мол, не смейте так о себе, Машенька. И думать даже забудьте. И никому-никому он не выдаст, ни Ефиму Терентьичу, ни Фоме, ни государю-императору. И всегда будет защищать.
Долго молчите потом, оба. Уже перед самым рассветом так и засыпаешь ты у него на плече, и ничего не происходит — только обнимают тебя крепко, уткнувшись губами в висок, и сопят. Вот она какая, Ванечкина любовь.
Проснувшись пополудни, ты находишь на подушке пухлый конверт и бонбоньерку. А вот верной жестяной коробочки нет, сколько ни ищи. Бог с ней, с коробочкой — в конверте пачка ассигнаций (триста рублей — Пресвятая Богородица, благослови!) и записка, мол, не печальтесь, Маша, тут все мои накопления, погасите вексель и живите счастливо и свободно.
Страница 3 из 7
