Фандом: Сказки дедушки Корнея. Историческая драма об изношенных сапожках, поиске денежек и любви невозможной. Место действия: Петербург, 1883 г.
Добавить в моё избранное
22 мин, 17 сек 4991
Знайте, что я вас люблю и буду ждать.
И ты понимаешь, что как бы ни ныло твое глупое сердце, как бы ни убивалось по Пал-Архипычу, ты ему эти ассигнации никогда и ни за что не отдашь. Не сможешь. И забираешь их с собой. Даст Бог, свидитесь с Ванечкой еще. Тогда и вернешь.
А в конце сентября у вас с Марусей именины. Соседские близняшки Блохины дарят сапожки — шик, блеск, последняя французская мода, даже застежки сверкают новенькой позолотой — Стане и Соне они малы, а тебе в самый раз, немного только разносить. Кузьма Иваныч тащит огромный самовар в дворницкую, бабушка Евдокия достает из неприкосновенных запасов мед. Она почти довязала желтый с черными полосками шарф внуку Феденьке, Маруся в своем передничке с бабочками путается у всех под ногами, радостно визжит. Ты отправляешь ее к себе в мансарду поиграть, чтобы не мешала взрослым и не будила маявшегося животиком Николеньку и заморенную бесконечными укачиваниями маму.
Деньги все еще лежат в конверте, зашитые в матрас — не хватает только двадцати рублей. Клятвенно обещаешь себе заработать их и вернуть всю сумму целиком. Уже договорилась с близняшками, что будешь помогать им с французским — они радостно подпрыгивают, не сидят на месте, веселые и беззаботные. Умаявшаяся Маруся спит за ширмой, уткнувшись носиком в тряпичную куклу, выслушав сказку — в ней храбрый комар Ванечка из сыскного побеждает паука и женится на спасенной мухе, ты себе ее придумала и почти поверила. И перевела на чужой язык, чтобы не так ныло сердце. La mouche Zizzouche… Глупость, конечно.
В жизни муха, попавшаяся в паутину, из нее не выбирается — паук выпивает все соки, а потом ждет, когда в расставленные им сети попадется новая муха.
Дверь слетает с петель, и в комнату входит тот, кого ты никогда бы не чаяла увидеть. Пал-Архипыч, l'amour impossible — давно не виделись, любовь невозможная. Глазами злыми сверкает, борода топорщится, выкручивает он тебе запястья, кричит так, что слюна кругом брызжет:
— Где деньги, дрянь? Когда долг отдашь, шлюха?
И по щеке с размаху так больно бьет, что ты летишь на пол и затихаешь. Только молишься про себя, чтобы Маруся себя не выдала ничем или уснула крепко-крепко. Знаешь, что сейчас будет.
Любовь невозможная роется в сундуке с бельем, перетряхивает нехитрый скарб, разрывает в мелкие лоскуты одежду. Подушки вспарывает так, что пух и перья летят и оседают белым снегом, скрывая разоренную комнату.
— Молчиш-ш-шь? — шипит любовь, связывая тебя веревками, скрученными из лент изодранной простыни.
Рано или поздно найдет Пал-Архипыч Ванечкины деньги, но только пусть уж сам справляется, без тебя. Лучше кричи и зови на помощь, полон дом гостей, неужто никто не слышит грохот?
— Помогите! Люди добрые, помогите, убивают! — и ни звука в ответ. Немеют связанные запястья, болит, пульсирует щека, в нос лезет летающий в воздухе пух.
— Брысь! — вышвыривает Пал-Архипыч схоронившуюся Марусю из-за ширмы. Она верещит и улепетывает по лестнице вниз, а ты остаешься один на один с ним и считаешь удары по ребрам в надежде, что кто-нибудь придет. Шесть, девять, двенадцать…
— Где мои деньги? — повторяет он каждые три удара.
Ты смеешься, сплевывая кровь из разбитой губы:
— Помилуйте… Па… Павел Ар… хипович. Откуда у честной девушки… такие деньги?
— Сука продажная! Тоже мне, честная! Пробу негде ставить! — воет он и вдруг с остервенением впивается в твою шею, кусает до крови. Ты бы рада закричать, но снова превращаешься в безмолвную игрушку — точно гуттаперчевый мальчик из детской книжки, ставший послушным инструментом в жестоких руках. И так же, как он, разбиваешься насмерть и лежишь изломанной куклой — кровоподтеки на запястьях, уголок рта надорванный и круги под глазами. И сбитые колени, и стыд такой, что краснеют даже кончики ушей. Снежной кучкой белеют посреди комнаты изорванные нижние юбки, и одинокий шерстяной чулок свисает со спинки кровати — грязь, кругом грязь, снаружи и внутри. И хлопья белые: и в комнате, и за окном. Первый снег идет; мягко будет лежать тебе во земле сырой, под пуховою периной…
И просыпаешься на мягком, только лежать так больно, что не вдохнуть: живого места на тебе нет. Чьи-то шершавые руки ласково утирают подсохшую кровь с губ, шепчут неразборчиво: то ли молитву, то ли спрашивают что-то. Открываешь глаза: Ванечка. И Маруська в углу зареванная, в матушкин передник уткнулась. И бабушка Евдокия с бинтами возится, сердится:
— Я говорю, в полицию надо! А если бы уходил девку насмерть, нелюдь ведь, чистый нелюдь!
— Да не пойдет она в участок, уж я-то знаю, — шепчет кто-то из близняшек.
— Не на… не надо полицию…
— Тише, тише, в себя пришла! Машенька, как вы?
— Так она тебе и ответила, соколик, такими губами-то, — говорит Маруськина мать. — Подсоби, давай-ка, Маша, водички глоток.
— Дохтура пропустите, чего столпилися, скаженные!
И ты понимаешь, что как бы ни ныло твое глупое сердце, как бы ни убивалось по Пал-Архипычу, ты ему эти ассигнации никогда и ни за что не отдашь. Не сможешь. И забираешь их с собой. Даст Бог, свидитесь с Ванечкой еще. Тогда и вернешь.
А в конце сентября у вас с Марусей именины. Соседские близняшки Блохины дарят сапожки — шик, блеск, последняя французская мода, даже застежки сверкают новенькой позолотой — Стане и Соне они малы, а тебе в самый раз, немного только разносить. Кузьма Иваныч тащит огромный самовар в дворницкую, бабушка Евдокия достает из неприкосновенных запасов мед. Она почти довязала желтый с черными полосками шарф внуку Феденьке, Маруся в своем передничке с бабочками путается у всех под ногами, радостно визжит. Ты отправляешь ее к себе в мансарду поиграть, чтобы не мешала взрослым и не будила маявшегося животиком Николеньку и заморенную бесконечными укачиваниями маму.
Деньги все еще лежат в конверте, зашитые в матрас — не хватает только двадцати рублей. Клятвенно обещаешь себе заработать их и вернуть всю сумму целиком. Уже договорилась с близняшками, что будешь помогать им с французским — они радостно подпрыгивают, не сидят на месте, веселые и беззаботные. Умаявшаяся Маруся спит за ширмой, уткнувшись носиком в тряпичную куклу, выслушав сказку — в ней храбрый комар Ванечка из сыскного побеждает паука и женится на спасенной мухе, ты себе ее придумала и почти поверила. И перевела на чужой язык, чтобы не так ныло сердце. La mouche Zizzouche… Глупость, конечно.
В жизни муха, попавшаяся в паутину, из нее не выбирается — паук выпивает все соки, а потом ждет, когда в расставленные им сети попадется новая муха.
Дверь слетает с петель, и в комнату входит тот, кого ты никогда бы не чаяла увидеть. Пал-Архипыч, l'amour impossible — давно не виделись, любовь невозможная. Глазами злыми сверкает, борода топорщится, выкручивает он тебе запястья, кричит так, что слюна кругом брызжет:
— Где деньги, дрянь? Когда долг отдашь, шлюха?
И по щеке с размаху так больно бьет, что ты летишь на пол и затихаешь. Только молишься про себя, чтобы Маруся себя не выдала ничем или уснула крепко-крепко. Знаешь, что сейчас будет.
Любовь невозможная роется в сундуке с бельем, перетряхивает нехитрый скарб, разрывает в мелкие лоскуты одежду. Подушки вспарывает так, что пух и перья летят и оседают белым снегом, скрывая разоренную комнату.
— Молчиш-ш-шь? — шипит любовь, связывая тебя веревками, скрученными из лент изодранной простыни.
Рано или поздно найдет Пал-Архипыч Ванечкины деньги, но только пусть уж сам справляется, без тебя. Лучше кричи и зови на помощь, полон дом гостей, неужто никто не слышит грохот?
— Помогите! Люди добрые, помогите, убивают! — и ни звука в ответ. Немеют связанные запястья, болит, пульсирует щека, в нос лезет летающий в воздухе пух.
— Брысь! — вышвыривает Пал-Архипыч схоронившуюся Марусю из-за ширмы. Она верещит и улепетывает по лестнице вниз, а ты остаешься один на один с ним и считаешь удары по ребрам в надежде, что кто-нибудь придет. Шесть, девять, двенадцать…
— Где мои деньги? — повторяет он каждые три удара.
Ты смеешься, сплевывая кровь из разбитой губы:
— Помилуйте… Па… Павел Ар… хипович. Откуда у честной девушки… такие деньги?
— Сука продажная! Тоже мне, честная! Пробу негде ставить! — воет он и вдруг с остервенением впивается в твою шею, кусает до крови. Ты бы рада закричать, но снова превращаешься в безмолвную игрушку — точно гуттаперчевый мальчик из детской книжки, ставший послушным инструментом в жестоких руках. И так же, как он, разбиваешься насмерть и лежишь изломанной куклой — кровоподтеки на запястьях, уголок рта надорванный и круги под глазами. И сбитые колени, и стыд такой, что краснеют даже кончики ушей. Снежной кучкой белеют посреди комнаты изорванные нижние юбки, и одинокий шерстяной чулок свисает со спинки кровати — грязь, кругом грязь, снаружи и внутри. И хлопья белые: и в комнате, и за окном. Первый снег идет; мягко будет лежать тебе во земле сырой, под пуховою периной…
И просыпаешься на мягком, только лежать так больно, что не вдохнуть: живого места на тебе нет. Чьи-то шершавые руки ласково утирают подсохшую кровь с губ, шепчут неразборчиво: то ли молитву, то ли спрашивают что-то. Открываешь глаза: Ванечка. И Маруська в углу зареванная, в матушкин передник уткнулась. И бабушка Евдокия с бинтами возится, сердится:
— Я говорю, в полицию надо! А если бы уходил девку насмерть, нелюдь ведь, чистый нелюдь!
— Да не пойдет она в участок, уж я-то знаю, — шепчет кто-то из близняшек.
— Не на… не надо полицию…
— Тише, тише, в себя пришла! Машенька, как вы?
— Так она тебе и ответила, соколик, такими губами-то, — говорит Маруськина мать. — Подсоби, давай-ка, Маша, водички глоток.
— Дохтура пропустите, чего столпилися, скаженные!
Страница 4 из 7
