La mouche Zizzouche

— расталкивает Кузьма Иванович женщин.

Врач прописывает полный покой и ставит укол морфия, и Машеньке снова снятся снежные хлопья и безымянная могилка с покосившимся крестом.

Ночью страшно одной, боль возвращается, выдергивает из сновидений — только ее каким-то чудом оставшиеся не изувеченными пальцы бережно сжимает та же горячая шершавая ладонь.

— Машенька, Маша, — шепчет Ванечка, точно сам он в горячечном бреду. — Пойдете за меня замуж? Я на руках носить буду, все для вас сделаю.

Экий ты дурачок, Ванечка. Разве ж такую замуж берут?

— А он где? Где он? — спрашиваешь, почти проваливаясь в сон.

— Кто?

— Павел… Архипович… Mon amour impossible…

Отдергивает руку — вот и правильно, вот и хорошо, Ванечка, не трожь, испачкаешься — не оттереть. Шепчет:

— И сейчас l'amour? А я тогда кто?

Не знаешь разве? Ты, Ванечка, жизнь.

Не смог тебя Ванечка затянуть в околоток, так околоточный сам по твою душу пришел. Накажем, говорит, душегуба подлого, не сумлевайтеся, барышня.

— Как накажете-то?

— Каторжный труд обеспечим. Ну так что, знаете того, кто вас жизни лишить хотел?

— Не припомню, Евсей Лукич.

— Это как так, «не припомню»? Барышня, ты никак играть со мной вздумала? Вот, — листает он записи. — Согласно показаний письмоводителя Сыскного отделения города Санкт-Петербурга, коллежского регистратора Ивана Афанасьича Комарова, подозреваемый наш — Полежаев Павел Архипыч, купец третьей гильдии…

— Впервые слышу, — отвечаешь. — Обознались Иван Афанасьич, наверное. Душегуб незнакомый был, деньги искал, да только не нашел, вот и озлился.

Ванечка стоит рядом, ни жив, ни мертв. Нет и следа былого румянца на бледных щеках, губы сжаты, глаза горят — с чего ты решила, Машери, будто они у него прозрачные да бесцветные? Серые они, как грозовая туча, со стальными прожилками. И взгляд тяжелый, хмурый. На глазах возмужал, больше не смотрит побитой собакой — злее черта твой Ванечка.

— Как же… как же так, Машенька?

— Иван Афанасьич, с кем ни бывает, перепутали, — продолжаешь жужжать ты околоточному под запись. — Да и я плохо помню, что там было. Головою ударилась.

Околоточный не отстает:

— Может, пропало чего?

— Две подушки перьевые изрезаны, да простыня испорчена. Ничего более.

Евсей Лукич смурнеет, на Ванечку недобро косится:

— Эх, Ваня, Ваня. Все слава великого сыщика, борца с несправедливостью, покоя не дает? Давай кончай в спасителя играть, у меня по дьячку, который спьяну три витрины побил, еще свидетели не все опрошены.

Выходите вдвоем на улицу, вечереет. Холод такой, что пальцы не разгибаются. Не смотрит на тебя Ванечка, не улыбается, провожает молча к парадной. Протягиваешь ему конверт и говоришь твердо:

— Ваня, вы меня спасли, и мне всей жизни не хватит, чтобы с вами расплатиться. Но не надо ни каторги, ни в острог.

— Вы боитесь, что будет скандал? Что Полежаев этот ваш всем растрезвонит про нумера? — тихо спрашивает он, но конверт не берет. — Почему вы не погасили вексель?

Плевать тебе на нумера, можно подумать, в расторгуевской мансарде никто не слышал твоих криков и надсадного хриплого «ma cherie». Только маленькая Маруська не побоялась добежать до будочника и позвать «комара Ванечку из сыскного, пока паук Мушеньку кулаками до смерти не уходил», а остальные по лавкам попрятались. Все все слышали, все молчат. Счастье, что Ванечку-письмоводителя в Сыскном хорошо знают. Счастье, что Полежаев умаялся колотить и решил взять свое по праву. Нет у тебя будущего, Машери. Не зря все теперь Мушкой кличут — спасибо, что в глаза навозною мухой не называют.

— Не могу я забрать последнее, Ваня. Будто я не знаю, сколько нужно вам времени, чтобы такую сумму скопить. Дрянь к дряни липнет, я снова подам объявление и найду средства. Но у вас не возьму ни копейки. И не взяла бы никогда. Вот вам мое последнее слово.

— Я… я вам настолько противен?

— Вы — единственное хорошее, что случилось со мной в этом проклятом городе. Я не позволю себе вывалять вас в этой грязи.

— Маша! Маша! Постойте!

— Прощайте, Ванечка.

Уходишь, не оглядываясь, только краем глаза успеваешь заметить, как у мужчины, праздно прогуливающегося на другой стороне улицы, блеснули в тусклом свете фонарей стеклышки пенсне.

А ночью стук, и ты кричишь заполошно — заливается плачем Николенька за стенкою, да Кузьма Иваныч спросонья бранится. Крестишься украдкою, распахиваешь дверь комнатушки, готовишься встретить гибель неминуемую…

— Ванечка? Что случилось?

Заходит без приглашения, сбрасывает сапоги и падает на кровать, садится, ерошит волосы. В воздухе запах перегара такой, что дышать тяжело. Распахиваешь окно, поворачиваешься лицом к незваному гостю и обмираешь.