Природа зверя

Глава без названия

— Да вы колдун, герр Гюнше! — хрипло смеётся староста Файнш, рывком, с неприятным хрустом выдёргивая из-под лопатки замирающего, ещё бьющегося под его сапогом подстреленного молодого оленя арбалетный болт и перебрасывая его замершему стрелку. — Третий зверь за сегодняшнюю охоту! Иль вы дьяволу душу продали — этак зверьё вынюхивать?

Широкоплечий, согнувшийся в высоком развёрнутом красивом стане наёмник-арбалетчик словно стряхивает с себя вымученное оцепенение, на весу перехватывая затянутой в шерстяную перчатку ладонью увесистый, скользкий от крови болт. Его рука заметно дрожит, а глаза из-под побуревшей выцветшей шапки болезненно светятся, когда он отирает пальцами тёмную слизь с потемневшего от времени ствола.

— Оставайтесь с нами, Ганс. Останьтесь на весь этот сезон! — почти складывает руки в мольбе старый оборванный охотник с вздёрнутым выше уха кривым плечом.

— Может, мы и не очень богаты, но мы наберём ещё денег, право!

— Мы хорошо будем платить, а на постоялом дворе у Шнайдера замечательно готовят.

— Хоть лишний разок с нами на охоту в эту осень!

Олень тоскливо трепещет в траве, и староста торжествующе-снисходительно надавливает подбитым сапогом на его тонкий, отчаянно выпирающий хрусткий позвоночник.

— Помолчи-ка!

По-волчьи подозрительный взгляд меткого арбалетчика старательно ощупывает каждую морщину на выжидательно напряжённых, рано состарившихся и озлобившихся лицах, каждый шов на лохмотьях провинциальных, искалеченных бедностью и живущими в крови междоусобными войнами стрелков, давно перебивающихся с кролика на кислую лягушку — дичь покрупнее в здешних краях обводит вокруг пальца уже не одно поколение оголодавших крестьян, наводя на них суеверный страх. Наёмник утвердительно кивает, если только можно принять за кивок это слабое конвульсивное дёргание головой, и тяжело, привычным движением вскидывает арбалет на спину, наглухо затягивая вязаный шарф, почти наполовину стягивающий зловещей тенью словно смазавшееся грубыми чертами смугло обветренное лицо.

— Рассчитаемся, как и в те разы — у Шнайдера, — категорически хлопает Файнш в ладоши, обрывая восторженно проскользившую рябь шелестящего шёпота.

Хребет лесного зверя, терзающегося в болезненной захлёбывающейся агонии, отчётливо хрустит и ломается под тяжёлым сапогом.

Арбалетчик смотрит на это и так же безмолвно отворачивается, косясь на убывающую, бледно скалящуюся лихорадочно-жёлтую осеннюю луну.

— А всё-таки что у вас за секрет этакий? — доверчиво допытывается старый кривобокий Хирш, подобострастно изворачиваясь и снизу вверх глядя в полускрытое лицо из-под локтя, когда они возвращаются в деревню по протоптанной не одним десятилетием, пропахшей человеческим потом и выжиданием охотничьей тропе. — Вы всегда знаете, куда пошёл зверь. Как это?

— Чутьё, — коротко отрезает Ганс, даже не глядя на него. — Оно всегда при мне.

В пивной на разъезде грязных дорог воняет гнилой сыростью, затхлостью и липким страхом.

Подобными тёмными часами уже никто, кому дорога его влачащаяся по разъезженному пути жизнь, не подслушает ни опасных речей, ни богохульных словечек. Кто не горланит похабные песни, на пьяный язык приплетая туда Иисуса и Деву Марию, тот уже давно упал лбом в сложенные руки и бесцеремонно храпит, локтем опрокинув на пол грязные тарелки.

Ганс молча смотрит в сломанную кружку с недопитым пивом — на мутной колеблющейся поверхности он видит отблеск догорающей, нещадно коптящей сальной свечи — и слушает хрипловатый недовольный голос бесцеремонно подсевшего незнакомца.

— Знаешь, это чересчур. Я не собираюсь сваливать с этой территории, только-только с мелкими храмовниками удалось договориться, чтоб меня верхам не выдавали, а тут ты шляешься! На черта мне чужие, — стараясь сдерживать вполне с какой-то стороны логичное негодование, собеседник отрывисто и грубо сплёвывает безжалостные категоричные слова сквозь щербатые зубы, рассеянно покручивая пустую треснувшую кружку на столе и обрисовывая на драной изгрызенной столе влажные от стёкшего с ободка пива, чуть ловящие слабый коптящийся свет полукруги. Длинные грубые пальцы с обломанными грязными ногтями нервно перебирают по столешнице, тени причудливо мечутся по его будто облезшему некрасивому острому лицу, как-то особенно укоризненно выделяя чуть кривые, веско выпирающие клыки.

— Пойми и ты меня. Ты наёмник повиднее моего, парень тихий, смирный, тебе работа найдётся, а я кто в одиночку? Каждый пятый крестится, каждый второй плюётся. Честное слово, до того, как меня обожгли за колдовство на инквизиторских кострах, люди смотрели ласковей.

Арбалетчик, с наслаждением вдыхая его особенный, не всем присущий душный сладковатый запах, угрюмо поднимает тяжёлый, свинцово блестящий, налитый жгучим голодом взгляд.