Фандом: Hellsing. «А всё-таки что у вас за секрет этакий? — доверчиво допытывается старый кривобокий Хирш, снизу вверх глядя в полускрытое лицо. Вы всегда знаете, куда пошёл зверь. Как это?» «Чутьё, — коротко отрезает Ганс, даже не глядя на него. — Оно всегда при мне».
Добавить в моё избранное
16 мин, 31 сек 9113
Наёмник-сосед, угадав его немой вопрос, слегка поворачивает голову и с кривой ухмылкой проводит ладонью по изуродованной скуле и подбородку, сползая пальцами под ворот и оттягивая завязки капюшона, чтобы показать уродливые, заползшие на жилистую шею, испещренные какими-то знаками рубцы.
— Скажи, разве я похожа на женщину с такой харей? Да вот только они не знали, что я уже тогда была мертва.
Ганс, не привыкший попусту тратить слова на дурацкие разговоры, более походящие на начало утробной грызни, передёргивает плечом.
— Ты весь провонял собаками и конским навозом, пока бегал за этой бледной швалью с высунутым языком и бил зверьё за кусок тухлого мяса, — презрительно хмыкает ведьма, исцарапанная чьим-то отточенным пером, и небрежно оправляет капюшон. — Волк скоро сдохнет в тебе.
— А чем ты лучше меня? — размыкает пересохшие дрожащие губы Ганс.
— Оба мы хороши. Я много слышала про тебя. Тобой пугают непослушных детей. Над тобой смеются и говорят, что ты первому попавшемуся корчмарю сапоги вылижешь за жратву. Твой язык присох к горлу, ты не умеешь красно говорить и перечить. — Каждое слово, капая смесью сочувствия и презрения, жжёт наёмника так, словно кто-то, распяв его на кресте и надавив коленом на тощий живот, прикладывает к его телу калёное железо. — Тебе не надоело быть цепной вшивой псиной? Как тебя там зовут по-крещёному — Петер, Йозеф, Пауль?
— Иоганн-Христен Гюнше.
— Ганс, значит. Всё правильно, как и говорили. Гансик… Красавчик Ганс… Право, тебе бы больше пошла фамилия Вольф. Я Зорин. К чему я веду… — Обожжённая, хлебнувшая жизни колдунья, кажется, чуть сочувственно ухмыляется и наваливается грудью и локтями на стол, испытующе заглядывая арбалетчику под измызганный капюшон. — Может, нам было бы легче вместе?
Щербатая кружка с обломленной ручкой падает и зябко дрожит, перекатывается на избитом сотнями сапог и башмаков полусгнившем полу, в который уже не первое десятилетие запёкшейся кровью въелись десятки оборвавшихся судеб.
Ганс молча смотрит в её серьёзные, слегка сощуренные зелёные кошачьи глаза, правый из которых сильно косит, опускает опухшие от недосыпа веки, чтобы прогнать туманное кислое наваждение — лишь бы не думать о том, как языки огня лизали эти скулы, как слезала и кипела обожжённая кожа, обнажая горелое мясо, — и вспоминает услышанную когда-то в детстве сказку о девушке с похожим именем — Розине, которая вышла из огня ещё краше, чем была прежде.
Вот только земную ведьму, вечно голодную, красную в неверном свете, сосредоточенную и страшную, этот костёр безжалостно опалил, содрав загорелую кожу с причудливо некрасивого, навсегда молодого лица.
Волков бояться — в лес не ходить,
Не страшно помирать, а страшно жить,
Бродим — грязь по жизни месим,
Так хотя б покуролесим,
Так хотя б покуролесим,
Чтоб от тоски не выть!
— Молчун Ганс, это уже не смешно. Нам надо ещё продержаться до полнолуния неделю, а мы и так еле ноги волочим. Дай мне тоже пожрать! — утробно скалится Зорин, обнажив клыки, и бескомпромиссно тянет растопыренные пальцы за ещё тёплым кроликом, за шиворот зажатым в руке неизменно молчаливо взирающего на её истерику Ганса — такого же растрёпанного после малоудачной отчаянной охоты, как и она.
Наёмник, втянув голову в плечи, со слабо прощупываемой опаской отступает, хрустя разбитыми сапогами на ещё не успевших отсыреть ломких осенних листьях, медленно качает грязной взлохмаченной головой и отшвыривает добычу в кусты.
— Жалко, что ли? — вздыхает Зорин, словно безнадёжно сетуя: дескать, даже голодные мужчины всегда мужчины, упрямые и самоуверенные, — и неожиданно шустро кидается к кусту, скрывшему кролика; миг — и оборотень, мгновенно среагировав в прыжке, подминает её на мох своим тяжёлым телом, перехватив за жилистые запястья.
— Вот дурной! — оскорблённо, на последних крохах вытиснутого сбившегося дыхания хрипит женщина, упруго изворачиваясь из жаркой и крепкой, по-охотничьи стальной горячей хватки; с немалым усилием она умудряется двинуть коленом под его выпирающие рёбра и с трудом наполовину выползает в относительную свободу, сплёвывая попавшие в рот иголки и с подспудным недоверием нервно пытаясь высвободить левую, намертво заведённую на спину руку. Ганс, корчась от рези в животе, еле-еле удерживая бешеную, не по-женски сильную, упрямо извивающуюся под ним ведьму и алчно глотая её пряный телесный запах, чувствует, что вот-вот взвоет от голода и ощущения близости какой-никакой дрянной еды, и болезненно ярко понимает: для них нет ничего хуже в подобной балансирующей на лезвии ножа ситуации — когда оба голодны, оба злы, оба вот-вот доползут до той грани, чтобы без угрызений совести прирезать чужака во сне, лишь бы не взваливать на шею лишний груз, ещё глубже увлекающий в чёрную трясину.
— Скажи, разве я похожа на женщину с такой харей? Да вот только они не знали, что я уже тогда была мертва.
Ганс, не привыкший попусту тратить слова на дурацкие разговоры, более походящие на начало утробной грызни, передёргивает плечом.
— Ты весь провонял собаками и конским навозом, пока бегал за этой бледной швалью с высунутым языком и бил зверьё за кусок тухлого мяса, — презрительно хмыкает ведьма, исцарапанная чьим-то отточенным пером, и небрежно оправляет капюшон. — Волк скоро сдохнет в тебе.
— А чем ты лучше меня? — размыкает пересохшие дрожащие губы Ганс.
— Оба мы хороши. Я много слышала про тебя. Тобой пугают непослушных детей. Над тобой смеются и говорят, что ты первому попавшемуся корчмарю сапоги вылижешь за жратву. Твой язык присох к горлу, ты не умеешь красно говорить и перечить. — Каждое слово, капая смесью сочувствия и презрения, жжёт наёмника так, словно кто-то, распяв его на кресте и надавив коленом на тощий живот, прикладывает к его телу калёное железо. — Тебе не надоело быть цепной вшивой псиной? Как тебя там зовут по-крещёному — Петер, Йозеф, Пауль?
— Иоганн-Христен Гюнше.
— Ганс, значит. Всё правильно, как и говорили. Гансик… Красавчик Ганс… Право, тебе бы больше пошла фамилия Вольф. Я Зорин. К чему я веду… — Обожжённая, хлебнувшая жизни колдунья, кажется, чуть сочувственно ухмыляется и наваливается грудью и локтями на стол, испытующе заглядывая арбалетчику под измызганный капюшон. — Может, нам было бы легче вместе?
Щербатая кружка с обломленной ручкой падает и зябко дрожит, перекатывается на избитом сотнями сапог и башмаков полусгнившем полу, в который уже не первое десятилетие запёкшейся кровью въелись десятки оборвавшихся судеб.
Ганс молча смотрит в её серьёзные, слегка сощуренные зелёные кошачьи глаза, правый из которых сильно косит, опускает опухшие от недосыпа веки, чтобы прогнать туманное кислое наваждение — лишь бы не думать о том, как языки огня лизали эти скулы, как слезала и кипела обожжённая кожа, обнажая горелое мясо, — и вспоминает услышанную когда-то в детстве сказку о девушке с похожим именем — Розине, которая вышла из огня ещё краше, чем была прежде.
Вот только земную ведьму, вечно голодную, красную в неверном свете, сосредоточенную и страшную, этот костёр безжалостно опалил, содрав загорелую кожу с причудливо некрасивого, навсегда молодого лица.
Волков бояться — в лес не ходить,
Не страшно помирать, а страшно жить,
Бродим — грязь по жизни месим,
Так хотя б покуролесим,
Так хотя б покуролесим,
Чтоб от тоски не выть!
— Молчун Ганс, это уже не смешно. Нам надо ещё продержаться до полнолуния неделю, а мы и так еле ноги волочим. Дай мне тоже пожрать! — утробно скалится Зорин, обнажив клыки, и бескомпромиссно тянет растопыренные пальцы за ещё тёплым кроликом, за шиворот зажатым в руке неизменно молчаливо взирающего на её истерику Ганса — такого же растрёпанного после малоудачной отчаянной охоты, как и она.
Наёмник, втянув голову в плечи, со слабо прощупываемой опаской отступает, хрустя разбитыми сапогами на ещё не успевших отсыреть ломких осенних листьях, медленно качает грязной взлохмаченной головой и отшвыривает добычу в кусты.
— Жалко, что ли? — вздыхает Зорин, словно безнадёжно сетуя: дескать, даже голодные мужчины всегда мужчины, упрямые и самоуверенные, — и неожиданно шустро кидается к кусту, скрывшему кролика; миг — и оборотень, мгновенно среагировав в прыжке, подминает её на мох своим тяжёлым телом, перехватив за жилистые запястья.
— Вот дурной! — оскорблённо, на последних крохах вытиснутого сбившегося дыхания хрипит женщина, упруго изворачиваясь из жаркой и крепкой, по-охотничьи стальной горячей хватки; с немалым усилием она умудряется двинуть коленом под его выпирающие рёбра и с трудом наполовину выползает в относительную свободу, сплёвывая попавшие в рот иголки и с подспудным недоверием нервно пытаясь высвободить левую, намертво заведённую на спину руку. Ганс, корчась от рези в животе, еле-еле удерживая бешеную, не по-женски сильную, упрямо извивающуюся под ним ведьму и алчно глотая её пряный телесный запах, чувствует, что вот-вот взвоет от голода и ощущения близости какой-никакой дрянной еды, и болезненно ярко понимает: для них нет ничего хуже в подобной балансирующей на лезвии ножа ситуации — когда оба голодны, оба злы, оба вот-вот доползут до той грани, чтобы без угрызений совести прирезать чужака во сне, лишь бы не взваливать на шею лишний груз, ещё глубже увлекающий в чёрную трясину.
Страница 2 из 5
