Семь смертных грехов

Алчность

Тонкий солнечный луч, просвечивающий сквозь витражное стекло и окрашенный в нежно-розовый с желтым отливом цвет, падал на склоненное в благочестивой молитве лицо отца Томаса и на его сложенные ладони, играл яркими бликами на крохотных шариках четок, очерчивал каждую ворсинку, каждую пушинку, придавая коже человека нежную бархатистость, как у бока спелого персика.

На беленой стене прямо напротив пастыря размытым разноцветным пятном солнце повторяло незатейливый рисунок витража, и отцу Томасу казалось, что глаза святого наблюдают за ним внимательно и с каким-то непонятным волнением. Так отец давным-давно смотрел на своего маленького сына, со сцены рассказывающего стишок перед переполненным залом. Он гордился Томасом и ужасно волновался, как бы ребенок не сбился, не забыл слова, не запутался в тексте. Его темные глаза, словно глаза витражного святого, светились тревогой и поблескивали набежавшей внезапно слезой.

— Да святится имя Твое…

Луч наполнял ладони теплом, тело — приятной истомой, почти блаженной негой, и святому отцу в такие минуты казалось, что сам Господь Бог вкладывает в его насквозь просвеченные ладони благодать. Под нагретой кожей приятно пульсировала кровь, между пальцами словно притаилась хрупкая и нежная жизнь, а отец Томас шептал святые слова молитвы и наставления, перед тем как разжать ладони и выпустить ее в мир.

Отец Томас, улыбаясь, подумал, что своими соприкасающимися ладонями он прижимает конец падающего луча и за него удерживает солнце, не дает ему уйти за тучу и лишить молящегося своего благословенного тепла.

— Аминь!

Последние слова молитвы взлетели под своды храма, и некоторое время в церкви стояла благоговейная, торжественная тишина. Миг единения людей и Бога был прекрасен, души их были чисты и подобны этому весеннему лучу, разукрашенному витражными стеклами — словно светящиеся золотым прекрасным отблеском. В такие моменты отец Томас особенно любил свою паству,

«Господи, — думал он, чувствуя, как его сердце переполняется радостью и неизъяснимым счастьем, — Господи, благослови всех нас! Дай мне сил, Господи, донести Слово твое до чад твоих, дай мне мудрости и надели красноречием, чтобы на земле я был устами твоими, чтобы Воля твоя дошла до каждого. Как же хочу я, Господи, стать истинным наставником для этих людей, их духовным отцом, растящим чад твоих в строгости, но с любовью! Как хотел бы я своим прикосновением к их помыслам, своею проповедью превращать их души в чистое золото! Как хотел бы я в этом крохотном городке увидеть рай земной и счастье, которое можешь даровать только Ты, Господи!»

Люди зашевелились, задвигались, поднимаясь с мест, кто-то кашлянул. Обычные звуки наполнили храм, разрывая волшебную возвышенную тишину, исчезло ощущение божественного присутствия. Но очарование коснувшейся благодати осталось.

Все так же улыбаясь, проповедник спустился с кафедры и, задумчиво перебирая четки, с легкой улыбкой распрощался с уходящими людьми, чуть кивая им головой. Последним, как обычно, уходил шериф. Он не торопился покинуть храм, сидел, чуть откинувшись на спинку сидения, и теребил свою шляпу, лежащую рядом с ним, словно раздумывая, что же с ней делать — надеть ее на голову, встать и уйти, или же еще немного времени провести тут. Отцу Томасу хорошо был знаком этот жест, он ощутил легкий укол разочарования и горечи в своем сердце. Это нерешительное поведение шерифа, его чуть замедленные жесты и написанное на лице выражение стеснения и отчасти стыда говорили о том, что он готовится сказать что-то нехорошее или постыдное об одном из прихожан.

Об одном из его, проповедника Томаса, возлюбленных чад.

И это было грустно.

— Святой отец, — шериф, наконец, осмелился высказать то, что так долго готовил, и встал со своего места, подняв шляпу. На голову он ее не надел, оставив в руках, и нерешительно перебирал ее широкие поля толстыми пальцами с крупными ногтями, топчась на месте, как нашкодивший школьник, что уж совсем не вязалось с его внушительными габаритами. — Мне нужно вам кое-что сказать.

— Да говорите уже, — со вздохом произнес проповедник, качая головой. Мирское и греховное изгнало ощущение благодати мгновенно, прочно завладев миром и мыслями проповедника, и тот еще раз тайком вздохнул, окончательно потеряв ощущение божественного присутствия.

— Там на входе, — начал шериф, краснея всем своим рыжим от веснушек лицом, словно это он виноват в том, о чем собирается рассказать священнику, — стоит ящик для пожертвований…

— Ну?

— Стоял, я хотел сказать…

— Ах, Матерь Божия, Пресвятая Дева Мария! — выдохнул отец Томас потрясенно. Спеша на сегодняшнюю проповедь, воодушевленный, счастливый, разнеженный весенним нежным теплом, он совсем не обратил внимания на церковное сокровище.

Шериф не был таким.