Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1891
Несмотря на свой немного простецкий вид — огромный, вечно мнущийся деревенский увалень, мучительно стесняющийся того, что ему приходится сообщать людям о самом неприятном, что только может произойти, — видел и подмечал все. В церкви даже почесаться было невозможно без того, чтобы шериф не обратил на это внимания и не погрозил своим огромным толстым пальцем.
Вот и пропажу ящика он приметил сразу же, видимо, но перед проповедью воодушевленного отца Томаса решил ничего не говорить священнику, чтобы не портить тому настроение.
Проповеди шериф тоже любил слушать.
Шериф обернулся к затененному углу и требовательно протянул руку к тому, кто прятался там, сердито сопя носом.
— Иди-ка сюда, Кенни, — мягко произнес шериф, хлопая белесыми ресницами так часто, что священник с трудом смог заметить, что блеклые светло-серые глаза шерифа от стыда покраснели так, как будто Кенни — мальчишка, помогающий отцу Томасу в церкви — его собственный нашкодивший сын.
Поддергивая сползающие штаны, взъерошенный паренек, шмыгая покрасневшим от слез носом, выступил из своего убежища, и тяжелая широкая ладонь шерифа легла на его худое плечо.
— Вот, — немного растерянно произнес шериф, глядя на священника как-то жалко и затравленно. — Ящик я нашел в кустах, но он был уже пуст. Вот что делать с ним, а?
Отец Томас смотрел то на краснеющего шерифа, то на сердитого, взъерошенного мальчишку, и ему хотелось плакать.
Кенни был из неблагополучной семьи. Достаток небольшой, и тот беспутный папаша пропивает. Мать — высокая, сильная женщина, — растит аж четверых детей, и, разумеется, много им дать не может. А им так хочется…
Много чего хочется.
— Зачем ты взял деньги, Кенни? — как можно мягче произнес отец Томас, пытаясь заглянуть в налившиеся слезами глаза мальчишки, которые тот упорно прятал от взрослых.
— Новый телефон, святой отец, — вместо шмыгающего носом мальчишки ответил шериф. — У всех есть, а у него нету. Дети…
Огромная ладонь шерифа, протянутая священнику, разжалась, и все небольшие накопления прихода — несколько смятых купюр и горсть монет, — перекочевали из руки шерифа в подставленные ладони священника.
Священник сурово покачал головой, игнорируя это оправдание, придуманное шерифом.
— Разве ты не знаешь, Кенни, — произнес он, и в голосе его послышались нотки праведного гнева, — что воровство — это грех!? А алчность — это один из величайших смертных грехов?! Как же ты мог, Кенни?! Украсть у церкви! Эти деньги — они ведь предназначались нуждающимся, тем, кому нечего есть, и у кого нет крова… Возможно, и тебе что-нибудь досталось бы из этих пожертвований, причем совершенно законно. Это было бы немного, я понимаю, но это было бы твое, и не нужно было бы пачкать руки воровством, а ты украл… Не на операцию сестренке, которая у тебя болеет, я знаю, и даже не на подарки своим братьям, не в помощь матушке — это я мог бы еще понять и простить, — а себе на… на телефон?! На игрушку?! Продать душу Дьяволу за кусок мертвого пластика?! Ты этого хочешь?!
Кении еще раз шмыгнул носом и отрицательно замотал головой, все так же не осмеливаясь поднять глаз на разгневанного священника.
— Он больше не будет, — пообещал шериф снисходительно, чуть сжимая плечо паренька, словно даря мальчишке свою поддержку. Отец Томас гневно кивнул:
— Конечно, не будет, — сурово подтвердил он. — Мне жаль, Кенни, но придется тебя наказать.
— Нет, пожалуйста, святой отец! — взмолился мальчишка, и слезы градом покатились по его лицу. — Не надо, не надо!
Его голос дрожал, в нем слышался неподдельный ужас, но проповедник почему-то не ощутил жалости. Солнечный луч ушел, забрав с собой тепло, цветная картинка, нарисованная им, теперь смотрела на людей откуда-то свысока. Лицо у святого было суровое, и глаза налились темнотой, отчего взгляд стал абсолютно живым.
— Мне жаль, Кенни, — ответил проповедник прежним суровым голосом, и мальчишка, захлебываясь ревом, начал стаскивать растянутую футболку. — Ровно пять ударов.
От первого удара розги по худенькой детской спине с торчащими лопатками Кенни тонко взвизгнул и зашелся плачем во весь голос, содрогаясь от боли, причитая и воя. Полоса, оставленная гибким прутом на его спине, налилась краснотой и мгновенно вспухла отеком. На выступающих под бледной кожей ребрышках появились меленькие капельки крови. Вторая полоса почти сразу же перечеркнула первую, худенькое тельце Кенни изогнулось, он завизжал, призывая всех святых и мать. Шериф отвернулся, крепко сжав губы. Но отец Томас был непреклонен.
— Лучше пожертвовать одним членом своего несчастного тела, — веско проговорил он, нанеся третий удар, рассекший спину мальчишке до крови, — чем гореть в геенне огненной. Руки! Дай мне твои руки, те самые, что украли пожертвования!
Два удара обрушились на дрожащие ладошки, на кончики пальцев, и Кенни заверещал, приплясывая на месте от нестерпимой жгучей боли.
Вот и пропажу ящика он приметил сразу же, видимо, но перед проповедью воодушевленного отца Томаса решил ничего не говорить священнику, чтобы не портить тому настроение.
Проповеди шериф тоже любил слушать.
Шериф обернулся к затененному углу и требовательно протянул руку к тому, кто прятался там, сердито сопя носом.
— Иди-ка сюда, Кенни, — мягко произнес шериф, хлопая белесыми ресницами так часто, что священник с трудом смог заметить, что блеклые светло-серые глаза шерифа от стыда покраснели так, как будто Кенни — мальчишка, помогающий отцу Томасу в церкви — его собственный нашкодивший сын.
Поддергивая сползающие штаны, взъерошенный паренек, шмыгая покрасневшим от слез носом, выступил из своего убежища, и тяжелая широкая ладонь шерифа легла на его худое плечо.
— Вот, — немного растерянно произнес шериф, глядя на священника как-то жалко и затравленно. — Ящик я нашел в кустах, но он был уже пуст. Вот что делать с ним, а?
Отец Томас смотрел то на краснеющего шерифа, то на сердитого, взъерошенного мальчишку, и ему хотелось плакать.
Кенни был из неблагополучной семьи. Достаток небольшой, и тот беспутный папаша пропивает. Мать — высокая, сильная женщина, — растит аж четверых детей, и, разумеется, много им дать не может. А им так хочется…
Много чего хочется.
— Зачем ты взял деньги, Кенни? — как можно мягче произнес отец Томас, пытаясь заглянуть в налившиеся слезами глаза мальчишки, которые тот упорно прятал от взрослых.
— Новый телефон, святой отец, — вместо шмыгающего носом мальчишки ответил шериф. — У всех есть, а у него нету. Дети…
Огромная ладонь шерифа, протянутая священнику, разжалась, и все небольшие накопления прихода — несколько смятых купюр и горсть монет, — перекочевали из руки шерифа в подставленные ладони священника.
Священник сурово покачал головой, игнорируя это оправдание, придуманное шерифом.
— Разве ты не знаешь, Кенни, — произнес он, и в голосе его послышались нотки праведного гнева, — что воровство — это грех!? А алчность — это один из величайших смертных грехов?! Как же ты мог, Кенни?! Украсть у церкви! Эти деньги — они ведь предназначались нуждающимся, тем, кому нечего есть, и у кого нет крова… Возможно, и тебе что-нибудь досталось бы из этих пожертвований, причем совершенно законно. Это было бы немного, я понимаю, но это было бы твое, и не нужно было бы пачкать руки воровством, а ты украл… Не на операцию сестренке, которая у тебя болеет, я знаю, и даже не на подарки своим братьям, не в помощь матушке — это я мог бы еще понять и простить, — а себе на… на телефон?! На игрушку?! Продать душу Дьяволу за кусок мертвого пластика?! Ты этого хочешь?!
Кении еще раз шмыгнул носом и отрицательно замотал головой, все так же не осмеливаясь поднять глаз на разгневанного священника.
— Он больше не будет, — пообещал шериф снисходительно, чуть сжимая плечо паренька, словно даря мальчишке свою поддержку. Отец Томас гневно кивнул:
— Конечно, не будет, — сурово подтвердил он. — Мне жаль, Кенни, но придется тебя наказать.
— Нет, пожалуйста, святой отец! — взмолился мальчишка, и слезы градом покатились по его лицу. — Не надо, не надо!
Его голос дрожал, в нем слышался неподдельный ужас, но проповедник почему-то не ощутил жалости. Солнечный луч ушел, забрав с собой тепло, цветная картинка, нарисованная им, теперь смотрела на людей откуда-то свысока. Лицо у святого было суровое, и глаза налились темнотой, отчего взгляд стал абсолютно живым.
— Мне жаль, Кенни, — ответил проповедник прежним суровым голосом, и мальчишка, захлебываясь ревом, начал стаскивать растянутую футболку. — Ровно пять ударов.
От первого удара розги по худенькой детской спине с торчащими лопатками Кенни тонко взвизгнул и зашелся плачем во весь голос, содрогаясь от боли, причитая и воя. Полоса, оставленная гибким прутом на его спине, налилась краснотой и мгновенно вспухла отеком. На выступающих под бледной кожей ребрышках появились меленькие капельки крови. Вторая полоса почти сразу же перечеркнула первую, худенькое тельце Кенни изогнулось, он завизжал, призывая всех святых и мать. Шериф отвернулся, крепко сжав губы. Но отец Томас был непреклонен.
— Лучше пожертвовать одним членом своего несчастного тела, — веско проговорил он, нанеся третий удар, рассекший спину мальчишке до крови, — чем гореть в геенне огненной. Руки! Дай мне твои руки, те самые, что украли пожертвования!
Два удара обрушились на дрожащие ладошки, на кончики пальцев, и Кенни заверещал, приплясывая на месте от нестерпимой жгучей боли.
Страница 2 из 22
