Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1892
В паху, на светлой вылинявшей ткани штанов, расползлось предательское темное пятно, и Кении сжал колени, поскуливая, стараясь скрыть свой нечаянный позор.
— Не кради больше, сын мой, — опуская розгу, произнес отец Томас. Захлебывающийся рыданиями мальчишка все же тронул его сердце, и проповедник внезапно ощутил стыд перед избитым ребенком. Захотелось обнять его и горячо попросить прощения, но священник, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком, прогнал эти мысли прочь. Мальчик украл, и он должен понять… должен понять, что красть нехорошо. — Всяк, кто крадет, достоин наказания, и Дьявол таких поджидает, уготовив им судьбу незавидную. Таким место в самом пекле Ада, и боль, которую они чувствуют вечно, несравнима с той, которую ты только что испытал. Я хочу, чтобы ты задумался: стоит ли какая-то вещь того, чтобы за нее страдать вечно и во сто крат больше?! Я люблю тебя, Кенни, — голос священника смягчился, он поднял к себе залитое слезами грязноватое лицо мальчишки и все-таки заглянул в его глаза, полные боли и стыда. — Я хочу, чтобы ты вырос хорошим, достойным человеком. Хочу, чтобы стал сильным и честным — как шериф, например. И чтобы сам пресекал грехи людей, не позволяя им воровать, поддаваясь греху алчности. Я знаю, что в душе ты неплохой, да. Я верю в тебя. Ну, иди с миром!
Всхлипывающий мальчишка ловко вывернулся из-под руки шерифа, пытавшегося ободряюще похлопать его по плечу, и рванул к выходу, дуя на иссеченные руки. Шериф, проводив его сожалеющим взглядом, лишь покачал головой:
— Все ж таки, — протянул он нерешительно, — чересчур строго вы с ним, святой отец. Нищета, соблазны… Доброй выволочки с него было бы достаточно.
— Нет, — строго ответил отец Томас. — Недостаточно. Вы заботитесь о телах людей, следите, чтобы их не били, не обкрадывали, не причиняли им вреда. А я слежу за душами. Я не хочу, чтобы Кенни погубил свою душу. В следующий раз он задумается, стоит ли ему брать чужое.
Шериф кивнул головой, но было видно, что он не согласен с проповедником.
— Вы слишком добры, шериф, — уже мягче произнес священник, увидев на лице шерифа выражение глубокой жалости. — И это хорошо, конечно. У вас золотое сердце. Но послушайте меня, кроме доброты должна быть и строгость. Должна…
— Я знаю, что вы правы, святой отец, — ответил шериф, и отвернулся. — Ладно. До скорой встречи!
Шериф глянул на распятие, коротко перекрестился и поспешил к выходу, надевая свою шляпу.
Теперь проповедник остался совсем один, в церкви воцарилась тишина, такая глубокая и спокойная, что было слышно, как потрескивает где-то горящая свеча.
— Ах, Кенни, Кенни…
В памяти священника вновь всплыли крики мальчишки, его рыдания и мольбы, но он снова отогнал тягостные мысли, сосредоточившись на главной, той, что придавала ему сил целый день.
«Господи, — думал он истово, — направь меня, Господи! Дай сил, дай мудрости, позволь стать гласом твоим… Помыслы мои чисты, я хочу лишь одного — служения Тебе и Твоим желаниям, и мне бы так хотелось, чтобы люди слышали мои слова — Твои слова — и исполняли все заветы Твои»…
«Я знаю, сын Мой», — внезапно шепнула сонная пустота церкви голосом тихим и ласковым. Отец Томас вздрогнул и обернулся. На секунду ему показалось, что его горячая молитва была произнесена вслух, и какой-то прихожанин, подслушав ее, желая подшутить над святым отцом, отвечает ему от имени Господа. Но церковь была пуста. Отец Томас, не помня себя, словно в трансе, обошел помещение, безотчетно заглядывая под лавки, но никого, кроме него, в церкви не было.
— Гос-с-споди, — выдохнул он, чувствуя, как невероятное ощущение чуда вперемешку с недоверием и ликованием накатывает на него, заглушая все звуки мира и пульсируя в голове до темноты в глазах. — Дождался, Господи…
«Я слышу тебя, сын Мой», — торжественно и глубоко ответила тишина, и потрясенному Томасу, не удержавшемуся на ногах и павшему на колени, показалось, что звук идет от витражного цветного пятна на стене, от святого, нарисованного лучом света, от его мудрых живых глаз.
Не веря себе до конца, не в силах вымолвить ни слова, отец Томас простер трясущиеся руки к стене с цветным рисунком, и голос, так потрясший его, продолжил:
«Сын мой, ты выбрал трудную миссию — спасать души человеческие, касаясь их пламенем речей своих и выжигая из них скверну. Я вижу сердце твое насквозь — в нем благочестие и лишь самые чистые помыслы, и нет места греху», — от этих слов у отца Томаса из глаз брызнули слезы, и он испытал неведомую доселе гордость и облегчение от того, что Господь Бог подтвердил все, о чем молодой священник так долго мечтал, к чему стремился. Значит, все было не напрасно!
«А люди грешны, — продолжал меж тем голос печально и строго. — И если не направлять и не воспитывать их, они все погибнут, попадут в Ад. Поэтому Я внял просьбе твоей и благословляю тебя.
— Не кради больше, сын мой, — опуская розгу, произнес отец Томас. Захлебывающийся рыданиями мальчишка все же тронул его сердце, и проповедник внезапно ощутил стыд перед избитым ребенком. Захотелось обнять его и горячо попросить прощения, но священник, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком, прогнал эти мысли прочь. Мальчик украл, и он должен понять… должен понять, что красть нехорошо. — Всяк, кто крадет, достоин наказания, и Дьявол таких поджидает, уготовив им судьбу незавидную. Таким место в самом пекле Ада, и боль, которую они чувствуют вечно, несравнима с той, которую ты только что испытал. Я хочу, чтобы ты задумался: стоит ли какая-то вещь того, чтобы за нее страдать вечно и во сто крат больше?! Я люблю тебя, Кенни, — голос священника смягчился, он поднял к себе залитое слезами грязноватое лицо мальчишки и все-таки заглянул в его глаза, полные боли и стыда. — Я хочу, чтобы ты вырос хорошим, достойным человеком. Хочу, чтобы стал сильным и честным — как шериф, например. И чтобы сам пресекал грехи людей, не позволяя им воровать, поддаваясь греху алчности. Я знаю, что в душе ты неплохой, да. Я верю в тебя. Ну, иди с миром!
Всхлипывающий мальчишка ловко вывернулся из-под руки шерифа, пытавшегося ободряюще похлопать его по плечу, и рванул к выходу, дуя на иссеченные руки. Шериф, проводив его сожалеющим взглядом, лишь покачал головой:
— Все ж таки, — протянул он нерешительно, — чересчур строго вы с ним, святой отец. Нищета, соблазны… Доброй выволочки с него было бы достаточно.
— Нет, — строго ответил отец Томас. — Недостаточно. Вы заботитесь о телах людей, следите, чтобы их не били, не обкрадывали, не причиняли им вреда. А я слежу за душами. Я не хочу, чтобы Кенни погубил свою душу. В следующий раз он задумается, стоит ли ему брать чужое.
Шериф кивнул головой, но было видно, что он не согласен с проповедником.
— Вы слишком добры, шериф, — уже мягче произнес священник, увидев на лице шерифа выражение глубокой жалости. — И это хорошо, конечно. У вас золотое сердце. Но послушайте меня, кроме доброты должна быть и строгость. Должна…
— Я знаю, что вы правы, святой отец, — ответил шериф, и отвернулся. — Ладно. До скорой встречи!
Шериф глянул на распятие, коротко перекрестился и поспешил к выходу, надевая свою шляпу.
Теперь проповедник остался совсем один, в церкви воцарилась тишина, такая глубокая и спокойная, что было слышно, как потрескивает где-то горящая свеча.
— Ах, Кенни, Кенни…
В памяти священника вновь всплыли крики мальчишки, его рыдания и мольбы, но он снова отогнал тягостные мысли, сосредоточившись на главной, той, что придавала ему сил целый день.
«Господи, — думал он истово, — направь меня, Господи! Дай сил, дай мудрости, позволь стать гласом твоим… Помыслы мои чисты, я хочу лишь одного — служения Тебе и Твоим желаниям, и мне бы так хотелось, чтобы люди слышали мои слова — Твои слова — и исполняли все заветы Твои»…
«Я знаю, сын Мой», — внезапно шепнула сонная пустота церкви голосом тихим и ласковым. Отец Томас вздрогнул и обернулся. На секунду ему показалось, что его горячая молитва была произнесена вслух, и какой-то прихожанин, подслушав ее, желая подшутить над святым отцом, отвечает ему от имени Господа. Но церковь была пуста. Отец Томас, не помня себя, словно в трансе, обошел помещение, безотчетно заглядывая под лавки, но никого, кроме него, в церкви не было.
— Гос-с-споди, — выдохнул он, чувствуя, как невероятное ощущение чуда вперемешку с недоверием и ликованием накатывает на него, заглушая все звуки мира и пульсируя в голове до темноты в глазах. — Дождался, Господи…
«Я слышу тебя, сын Мой», — торжественно и глубоко ответила тишина, и потрясенному Томасу, не удержавшемуся на ногах и павшему на колени, показалось, что звук идет от витражного цветного пятна на стене, от святого, нарисованного лучом света, от его мудрых живых глаз.
Не веря себе до конца, не в силах вымолвить ни слова, отец Томас простер трясущиеся руки к стене с цветным рисунком, и голос, так потрясший его, продолжил:
«Сын мой, ты выбрал трудную миссию — спасать души человеческие, касаясь их пламенем речей своих и выжигая из них скверну. Я вижу сердце твое насквозь — в нем благочестие и лишь самые чистые помыслы, и нет места греху», — от этих слов у отца Томаса из глаз брызнули слезы, и он испытал неведомую доселе гордость и облегчение от того, что Господь Бог подтвердил все, о чем молодой священник так долго мечтал, к чему стремился. Значит, все было не напрасно!
«А люди грешны, — продолжал меж тем голос печально и строго. — И если не направлять и не воспитывать их, они все погибнут, попадут в Ад. Поэтому Я внял просьбе твоей и благословляю тебя.
Страница 3 из 22
