Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1893
Отныне, с этого самого часа и мига, ты будешь иметь дар убеждения, и миссией твоей станет спасение душ человеческих, ибо это угодно Мне».
— Спасибо, спасибо, Господи! — шокированно прошептал отец Томас, трясясь, как осиновый лист. Он хотел что-то еще сказать, но потрясение было настолько велико, что свет погас в его глазах и священник упал без чувств.
Состояние было отвратительным — проповедник потерял сознание первый раз в жизни. Голова у него кружилась, чувствовалась слабость, суставы ломило.
— Святой отец, — небрежно произнесла прихожанка, энергично нажевывая розоватую жевательную резинку и даже выдувая из нее пузыри. — Мне бы это… исповедоваться.
— Да-да, дитя мое, — пробормотал отец Томас, с трудом усаживаясь на полу.
Прихожанка, скрестив тонкие ноги в колготках в сетку, звонко чавкая и лопая пузыри, отрешенно разглядывала церковь, терпеливо дожидаясь, пока священник придет в себя и поднимется. Отчего он валялся на полу — ей, кажется, дела не было. Ну, может, перекайфовал чувак, мало ли. Не ее это дело.
Отец Томас поднялся и на слабых ногах поковылял к исповедальне. Девица пошла за ним, звонко цокая каблучками по мраморному полу. Чавканье раздражало, но велеть ей прекратить жевать жвачку сил не было. Да и какая разница, что она там делает, эта вертлявая, как обезьянка, девчонка, разодетая в кричащие пестрые тряпки!?
«Почудилось? Нет? — гадал отец Томас, припоминая в мельчайших деталях свой разговор с божественным голосом, ласкающим его сердце и благословляющим на важную миссию. — Или все это мне нашептало воспаленное воображение?»
Он уселся на бархатную подушку в кабинке исповедальни и повернул лицо к ажурной решетке, разделяющей его с прихожанкой. Мысли перестали кружиться гудящим роем в голове, он, наконец, смог взять себя в руки, успокоить взбесившийся разум и рассмотреть девушку.
Разумеется, он ее знал и несколько раз видел. Она приходила иногда в церковь слушать его проповеди и вроде как помолиться. Устраивалась всегда на самых последних рядах, жевала неизменную жвачку и, кажется, несколько раз кидала мелкие монетки в ящик для пожертвований.
— Простите меня, святой отец, я согрешила, — с вызовом произнесла она, вытаскивая двумя пальцами жевательную резинку изо рта и смачно проводя языком по зубам, словно проверяя, нет ли меж ними застрявших остатков пищи. — Я это… проститутка.
Это отец Томас тоже знал: порой она исповедовалась и рассказывала о всяких случаях из своей нелегкой профессии. Иногда отцу Томасу казалось, что она не столько хочет облегчить душу, сколько поболтать с кем-то, выговориться, пожаловаться чисто по-человечески или посмеяться. Наверное, она была одинока, возможно, родные отвернулись от нее или были далеко — кто знает. Этого она никогда не рассказывала.
Тяжело вздохнув, отец Томас придвинулся ближе, готовясь выслушать ее излияния. Его взгляд, полный сожаления, скользнул по прихожанке.
Это была совсем молоденькая девушка, некрасивая, с длинным лошадиным лицом, с торчащими вперед крупными зубами, туго обтянутыми верхней губой. Ее невнятного цвета тонкие редкие волосы были сожжены выпрямлением плойками и окрашиванием, взбиты в какую-то невообразимую высокую прическу и стянуты на макушке яркой лохматой резинкой. Скуластое лицо густо набелено дешевой пудрой, на щеках — яркие круглые пятна румян. От нее в тесной кабинке исповедальни сильно и резко пахло нездоровым, горьким, как полынь, потом, сальной кожей и недавним интимным свиданием, мужским семенем, которое девушка, вероятно, вытерла меж ног краем своей грязноватой розовой юбки. Ее тело было затянуто в кожаный корсет со шнуровкой, маленькие несформировавшиеся груди были приподняты им и кое-как прикрыты легкой кофточкой. Нелепый, нескладный, тощенький блеклый цветок, сломанный нераспустившимся…
— Слушаю тебя, дитя мое, — мягко произнес отец Томас, отворачивая лицо от неприятного запаха.
— Залетела я, святой отец, — небрежно заметила девушка с ноткой укоризны, словно в ее беременности был виновен проповедник. — А мне сейчас ребенок ни к чему, тем более от какого-то вонючего козла. Короче — аборт я хочу сделать.
«Грех, какой же ужасный тяжкий грех, — прозвучало вдруг в голове отца Томаса, и тот от неожиданности вскрикнул, как ужаленный, стиснув побелевшие пальцы на подлокотниках своего кресла. — Похоть и, как следствие, убийство — это ведь убийство крохотного беззащитного существа. Сын Мой, не дай ей пасть так низко, спаси ее!»
Голос звучал абсолютно так же, как утром, и это было уже не шуткой точно.
Это или сумасшествие, или…
— Гос-с-поди, — в который раз за день выдохнул священник, нервно ерзая на месте, и девушка с удивлением уставилась на него через решетку.
— Спасибо, спасибо, Господи! — шокированно прошептал отец Томас, трясясь, как осиновый лист. Он хотел что-то еще сказать, но потрясение было настолько велико, что свет погас в его глазах и священник упал без чувств.
Похоть
Очнулся отец Томас уже под вечер. Кто-то осторожно тряс его за плечо, и священник с трудом разлепил тяжелые веки, облизнул пересохшие губы.Состояние было отвратительным — проповедник потерял сознание первый раз в жизни. Голова у него кружилась, чувствовалась слабость, суставы ломило.
— Святой отец, — небрежно произнесла прихожанка, энергично нажевывая розоватую жевательную резинку и даже выдувая из нее пузыри. — Мне бы это… исповедоваться.
— Да-да, дитя мое, — пробормотал отец Томас, с трудом усаживаясь на полу.
Прихожанка, скрестив тонкие ноги в колготках в сетку, звонко чавкая и лопая пузыри, отрешенно разглядывала церковь, терпеливо дожидаясь, пока священник придет в себя и поднимется. Отчего он валялся на полу — ей, кажется, дела не было. Ну, может, перекайфовал чувак, мало ли. Не ее это дело.
Отец Томас поднялся и на слабых ногах поковылял к исповедальне. Девица пошла за ним, звонко цокая каблучками по мраморному полу. Чавканье раздражало, но велеть ей прекратить жевать жвачку сил не было. Да и какая разница, что она там делает, эта вертлявая, как обезьянка, девчонка, разодетая в кричащие пестрые тряпки!?
«Почудилось? Нет? — гадал отец Томас, припоминая в мельчайших деталях свой разговор с божественным голосом, ласкающим его сердце и благословляющим на важную миссию. — Или все это мне нашептало воспаленное воображение?»
Он уселся на бархатную подушку в кабинке исповедальни и повернул лицо к ажурной решетке, разделяющей его с прихожанкой. Мысли перестали кружиться гудящим роем в голове, он, наконец, смог взять себя в руки, успокоить взбесившийся разум и рассмотреть девушку.
Разумеется, он ее знал и несколько раз видел. Она приходила иногда в церковь слушать его проповеди и вроде как помолиться. Устраивалась всегда на самых последних рядах, жевала неизменную жвачку и, кажется, несколько раз кидала мелкие монетки в ящик для пожертвований.
— Простите меня, святой отец, я согрешила, — с вызовом произнесла она, вытаскивая двумя пальцами жевательную резинку изо рта и смачно проводя языком по зубам, словно проверяя, нет ли меж ними застрявших остатков пищи. — Я это… проститутка.
Это отец Томас тоже знал: порой она исповедовалась и рассказывала о всяких случаях из своей нелегкой профессии. Иногда отцу Томасу казалось, что она не столько хочет облегчить душу, сколько поболтать с кем-то, выговориться, пожаловаться чисто по-человечески или посмеяться. Наверное, она была одинока, возможно, родные отвернулись от нее или были далеко — кто знает. Этого она никогда не рассказывала.
Тяжело вздохнув, отец Томас придвинулся ближе, готовясь выслушать ее излияния. Его взгляд, полный сожаления, скользнул по прихожанке.
Это была совсем молоденькая девушка, некрасивая, с длинным лошадиным лицом, с торчащими вперед крупными зубами, туго обтянутыми верхней губой. Ее невнятного цвета тонкие редкие волосы были сожжены выпрямлением плойками и окрашиванием, взбиты в какую-то невообразимую высокую прическу и стянуты на макушке яркой лохматой резинкой. Скуластое лицо густо набелено дешевой пудрой, на щеках — яркие круглые пятна румян. От нее в тесной кабинке исповедальни сильно и резко пахло нездоровым, горьким, как полынь, потом, сальной кожей и недавним интимным свиданием, мужским семенем, которое девушка, вероятно, вытерла меж ног краем своей грязноватой розовой юбки. Ее тело было затянуто в кожаный корсет со шнуровкой, маленькие несформировавшиеся груди были приподняты им и кое-как прикрыты легкой кофточкой. Нелепый, нескладный, тощенький блеклый цветок, сломанный нераспустившимся…
— Слушаю тебя, дитя мое, — мягко произнес отец Томас, отворачивая лицо от неприятного запаха.
— Залетела я, святой отец, — небрежно заметила девушка с ноткой укоризны, словно в ее беременности был виновен проповедник. — А мне сейчас ребенок ни к чему, тем более от какого-то вонючего козла. Короче — аборт я хочу сделать.
«Грех, какой же ужасный тяжкий грех, — прозвучало вдруг в голове отца Томаса, и тот от неожиданности вскрикнул, как ужаленный, стиснув побелевшие пальцы на подлокотниках своего кресла. — Похоть и, как следствие, убийство — это ведь убийство крохотного беззащитного существа. Сын Мой, не дай ей пасть так низко, спаси ее!»
Голос звучал абсолютно так же, как утром, и это было уже не шуткой точно.
Это или сумасшествие, или…
— Гос-с-поди, — в который раз за день выдохнул священник, нервно ерзая на месте, и девушка с удивлением уставилась на него через решетку.
Страница 4 из 22
