Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1900
— С тобой все в порядке, святой отец? — с удивлением спросила она. — Ты обдолбался, что ли?! Может, я потом приду? Когда тебя отпустит?
— Что ты, дитя мое, — торопливо выпалил отец Томас, лихорадочно соображая, что ж ей сказать еще. — Нет-нет. Просто я потрясен чудовищностью твоего решения. Не уходи, дочь моя. Давай поговорим.
Девушка, поднявшаяся было со стула, внезапно затихла и повиновалась, села. В ее глазах мелькнуло удивление и как будто бы радость этому незамысловатому предложению — поговорить. Просто поговорить…
«Смелее, сын мой, — ободряюще шепнул голос, и отец Томас ощутил воодушевление. — Не бойся!»
— Это ведь убийство, — нерешительно промямлил отец Томас, словно пробуя новый, незнакомый ему доселе инструмент. В его душе вера в Божественную помощь боролась с недоверием. А вдруг он не сможет достучаться до этой девочки? Вдруг не найдет подходящих слов и разочарует Бога, так щедро сегодня похвалившего его?! — Задумайся, дочь моя. Это ведь твое дитя, твой ребенок. Как же ты можешь убить его? Оставь его, он вырастет и станет любить тебя…
— Какие дети, падре, — грубовато ответила девушка, — мне самой шестнадцать. Дело решенное. Я просто пришла облегчить душу, ну и попросить типа благословения, чтоб не так страшно было. Ну, дашь или не дашь отпущения грехов? Говори уже, и я пошла.
Отец Томас горестно вздохнул. Странная усталость навалилась на его тело, из него словно выдернули сдерживающий стержень, и священник расслабился, ссутулился, осел на своем сидении, уронив тяжелые руки на колени.
— Бог-то милостив, Он простит, — произнес священник задумчиво. — А ты сама? Сама себя простишь?
Девушка с удивлением взглянула на проповедника, не понимая, о чем он толкует.
— Тебе вот шестнадцать, — продолжил священник. — Всего шестнадцать, да, ты сама еще ребенок. А уже познала мужчин больше, чем… много мужчин, словом, — чуть смутившись, поправился он. — И наверняка на такую жизнь ты отважилась не просто так, не от хорошей жизни?
— Меня мать из дома выгнала, — буркнула девушка.
— Вот об этом я и говорю, — кивнул головой священник. — Выгнала… И ты наверняка ее осуждаешь за это, гневаешься на нее, так? От обиды иногда плачешь и думаешь, что в твоей жизни все было бы иначе, если бы она так не поступила. И все же, какой бы дурной матерью она ни была, она тебя выносила, родила, воспитала. Наверное, и фотографии у тебя есть, а? Где она тебя на руках качает, совсем крохотную, и целует? Толику своей любви она тебе все же подарила. Нашла в своем сердце место для тебя, и у нее нашлись силы любить. А ты? Неужели ты хочешь быть худшей матерью, чем она? И хочешь убить свое дитя, даже ни капли любви ему не дав? Ты хочешь быть хуже нее?
Эта странная, сбивчивая речь не была похожа на обычные, полные достоинства речи отца Томаса. Бывали у него проповеди куда более красивые, более умные и интересные, порой даже блестящие. И все же этот незамысловатый разговор возымел необычайное воздействие на девушку.
Та тихо плакала, поглаживая округлившийся живот.
— Жизнь, — тихонько сказал отец Томас — это самое дорогое и самое лучшее, что ты можешь подарить своему чаду. Ты роди его, лучше роди. Оставишь в доме малютки. Но перед этим ты сможешь поцеловать его, приласкать и, возможно, полюбить. Мы не знаем, как сложится его судьба. Вдруг очень хорошо? Намного лучше, чем у тебя? Он будет благодарен тебе просто так. А вдруг ты не захочешь его бросать? Станешь матерью, оставишь свое постыдное занятие, пойдешь работать… а в мире будет одно существо, которое тебя будет любить. Да, дочь моя. Оставь свое низкое занятие. Ты знаешь, что похоть — один из семи смертных грехов? Зачем ты губишь свою бессмертную душу? Не надо, дочь моя, не нужно… Никакие деньги мира не стоят тебя, поверь мне. Может, ребенок тебе Богом послан для того, чтобы ты остановилась, грешить перестала. И не важно, от кого он зачат. В этот мир он придет чистым и невинным.
— Я… я подумаю, отче, — тихо произнесла девушка, низко склонив голову, и отец Томас, ликуя, понял, что попал точно в цель.
В его словах не было ничего особенного, выдающегося, но Божественный голос убеждения словно неощутимо вплетался в его речь, делая ее поистине волшебной, и поэтому девушка покорилась.
— Спасибо, Господи! — истово поблагодарил священник, слушая, как открывается дверь исповедальни, как каблучки торопливо стучат, и цокот их постепенно затихает. — Какая неизъяснимая, огромная власть! И я буду действительно счастлив, если она… послушается и родит, и оставит свое гнусное занятие. Как же это хорошо — быть устами Твоими!
«Говори, сын Мой, — мягко ответил голос Того, кого священник мысленно называл Богом. — Говори с людьми, сын Мой. Неси им Мое слово, Мою волю. И Я пребуду с тобою».
За стенами церкви разразилась гроза, обычный весенний дождь.
— Что ты, дитя мое, — торопливо выпалил отец Томас, лихорадочно соображая, что ж ей сказать еще. — Нет-нет. Просто я потрясен чудовищностью твоего решения. Не уходи, дочь моя. Давай поговорим.
Девушка, поднявшаяся было со стула, внезапно затихла и повиновалась, села. В ее глазах мелькнуло удивление и как будто бы радость этому незамысловатому предложению — поговорить. Просто поговорить…
«Смелее, сын мой, — ободряюще шепнул голос, и отец Томас ощутил воодушевление. — Не бойся!»
— Это ведь убийство, — нерешительно промямлил отец Томас, словно пробуя новый, незнакомый ему доселе инструмент. В его душе вера в Божественную помощь боролась с недоверием. А вдруг он не сможет достучаться до этой девочки? Вдруг не найдет подходящих слов и разочарует Бога, так щедро сегодня похвалившего его?! — Задумайся, дочь моя. Это ведь твое дитя, твой ребенок. Как же ты можешь убить его? Оставь его, он вырастет и станет любить тебя…
— Какие дети, падре, — грубовато ответила девушка, — мне самой шестнадцать. Дело решенное. Я просто пришла облегчить душу, ну и попросить типа благословения, чтоб не так страшно было. Ну, дашь или не дашь отпущения грехов? Говори уже, и я пошла.
Отец Томас горестно вздохнул. Странная усталость навалилась на его тело, из него словно выдернули сдерживающий стержень, и священник расслабился, ссутулился, осел на своем сидении, уронив тяжелые руки на колени.
— Бог-то милостив, Он простит, — произнес священник задумчиво. — А ты сама? Сама себя простишь?
Девушка с удивлением взглянула на проповедника, не понимая, о чем он толкует.
— Тебе вот шестнадцать, — продолжил священник. — Всего шестнадцать, да, ты сама еще ребенок. А уже познала мужчин больше, чем… много мужчин, словом, — чуть смутившись, поправился он. — И наверняка на такую жизнь ты отважилась не просто так, не от хорошей жизни?
— Меня мать из дома выгнала, — буркнула девушка.
— Вот об этом я и говорю, — кивнул головой священник. — Выгнала… И ты наверняка ее осуждаешь за это, гневаешься на нее, так? От обиды иногда плачешь и думаешь, что в твоей жизни все было бы иначе, если бы она так не поступила. И все же, какой бы дурной матерью она ни была, она тебя выносила, родила, воспитала. Наверное, и фотографии у тебя есть, а? Где она тебя на руках качает, совсем крохотную, и целует? Толику своей любви она тебе все же подарила. Нашла в своем сердце место для тебя, и у нее нашлись силы любить. А ты? Неужели ты хочешь быть худшей матерью, чем она? И хочешь убить свое дитя, даже ни капли любви ему не дав? Ты хочешь быть хуже нее?
Эта странная, сбивчивая речь не была похожа на обычные, полные достоинства речи отца Томаса. Бывали у него проповеди куда более красивые, более умные и интересные, порой даже блестящие. И все же этот незамысловатый разговор возымел необычайное воздействие на девушку.
Та тихо плакала, поглаживая округлившийся живот.
— Жизнь, — тихонько сказал отец Томас — это самое дорогое и самое лучшее, что ты можешь подарить своему чаду. Ты роди его, лучше роди. Оставишь в доме малютки. Но перед этим ты сможешь поцеловать его, приласкать и, возможно, полюбить. Мы не знаем, как сложится его судьба. Вдруг очень хорошо? Намного лучше, чем у тебя? Он будет благодарен тебе просто так. А вдруг ты не захочешь его бросать? Станешь матерью, оставишь свое постыдное занятие, пойдешь работать… а в мире будет одно существо, которое тебя будет любить. Да, дочь моя. Оставь свое низкое занятие. Ты знаешь, что похоть — один из семи смертных грехов? Зачем ты губишь свою бессмертную душу? Не надо, дочь моя, не нужно… Никакие деньги мира не стоят тебя, поверь мне. Может, ребенок тебе Богом послан для того, чтобы ты остановилась, грешить перестала. И не важно, от кого он зачат. В этот мир он придет чистым и невинным.
— Я… я подумаю, отче, — тихо произнесла девушка, низко склонив голову, и отец Томас, ликуя, понял, что попал точно в цель.
В его словах не было ничего особенного, выдающегося, но Божественный голос убеждения словно неощутимо вплетался в его речь, делая ее поистине волшебной, и поэтому девушка покорилась.
— Спасибо, Господи! — истово поблагодарил священник, слушая, как открывается дверь исповедальни, как каблучки торопливо стучат, и цокот их постепенно затихает. — Какая неизъяснимая, огромная власть! И я буду действительно счастлив, если она… послушается и родит, и оставит свое гнусное занятие. Как же это хорошо — быть устами Твоими!
«Говори, сын Мой, — мягко ответил голос Того, кого священник мысленно называл Богом. — Говори с людьми, сын Мой. Неси им Мое слово, Мою волю. И Я пребуду с тобою».
За стенами церкви разразилась гроза, обычный весенний дождь.
Страница 5 из 22
