Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1901
Слушая раскаты грома, звук ливня, хлещущего по крыше и барабанящего по жестяным карнизам, отец Томас ощущал необычное умиротворение и покой. В маленьком пространстве исповедальни было по-прежнему тепло, словно она все еще хранила тепло утренних лучей, и священнику было тут уютно, несмотря на не выветрившийся горький запах проститутки. Ощущение чуда и радость от осознания того, что он спас одну заблудшую душу, отвернул ее от греха, грели его сердце, и не хотелось ничего — только чувствовать это тихое счастье.
Стукнула в очередной раз входная дверь, и священник очнулся от своих грез.
Кто-то отряхивал воду с шуршащего плаща, громко топал ногами, вытирая на коврике перед входом обувь.
С неохотой отец Томас покинул свое укромное место, встречая очередного посетителя.
Это был шериф, и улыбка священника, приготовленная для этого посетителя, внезапно погасла, стоило отцу Томасу взглянуть на лицо блюстителя порядка.
Шериф был абсолютно бледен, казалось, даже его яркие веснушки поблекли, смылись холодным струями жестокого ливня. Его рыжие волосы были абсолютно мокры и слиплись иголками, словно некоторое время он, потрясенный и оглушенный, стоял под дождем без головного убора, не ощущая, не замечая, как хлещущая по плечам холодная вода льется ему за воротник.
— Что случилось, шериф?! — настороженно спросил священник, и шериф мотнул головой, будто не желая говорить, словно прогоняя все те слова, что все же должен сказать.
— Кенни, дурачок, — сквозь зубы прорычал он. — Черт его пойми, что он удумал… простите, святой отец, — мужчина перекрестился на распятие, извиняясь на свое сквернословие. — То ли вдохновился вашими словами, то ли решил доказать всем, что он хороший…
— Да что он натворил-то! — чувствуя, как сердце его падает в пропасть, вскричал отец Томас.
— Решил предотвратить ограбление, — горько усмехнувшись, ответил шериф. — Маленький дурачок, решил принести пользу обществу, сунулся к грабителям, и…
— И?!
— Получил нож под ребра. Истек, бедняга, кровью, не смог позвать на помощь — телефона-то у него не было, — с еще большей горечью произнес шериф, словно припоминая утренние события. Он винил себя, отчаянно винил, и отец Томас видел, как по суровому лицу шерифа текли слезы, а отнюдь не дождевая вода. — Истек кровью прямо там, где его ударили. Отстоял сумочку пожилой леди с парой десятков долларов, и… Они убили Кенни, сволочи…
Шериф махнул рукой и отвернулся. Плечи его содрогались от сдерживаемых рыданий.
— Там его и нашли, — глухо закончил шериф. — Под дождем. Окоченевшего. Совсем обескровленного. Беленького, как ангела. Он ведь и был ангел, дитя. Глупый.
Отец Томас стоял, словно громом пораженный.
Эта весть поразила его настолько, что на мгновение он забыл обо всем — о Божьей благодати и Божьем благословении. Кенни, славный, в общем-то, мальчишка, погиб, убит, и завтра его, причесанного, наряженного в парадный костюмчик, который он надевал от силы пару раз в своей короткой жизни, положат в гроб и выставят в церкви.
А его маленькую тощую спинку будут украшать три полосы от розог, не успевшие затянуться…
Казалось, проводить парнишку в последний путь пришел чуть ли не весь городок. Даже его вечно пьяный отец был сегодня трезв и то и дело утирал мокрые глаза широкой ладонью с узловатыми корявыми пальцами.
Читая молитву над усопшим, прося у небес покоя и вечной жизни для незадачливого маленького Кенни, отец Томас разглядывал лица своей паствы, потухшие, скорбные. Вместе с горем в его душе шевелился крохотный росток радости.
«Все-таки они очень хорошие люди», — отметил он про себя.
На похороны пришла и проститутка. Она устроилась в последних рядах, но ее вызывающий черный корсет и розовую мятую юбку было видно издалека. Почесывая лохматую макушку, она вместе со всеми распевала гимны, широко разевая рот, и все так же жевала свою неизменную жвачку.
Сегодня девушка была спокойнее, чем в день исповеди, отметил про себя проповедник. Из ее жестов исчезла суетливость, а взгляд, которым она окидывала собравшихся, был снисходительным и даже надменным. Наверное, решение оставить занятие проституцией что-то изменило в ее душе. Быть может, она вдруг почувствовала себя таким же человеком, как и все прочие, и, возможно, даже поняла, что достойна уважения, как любой добропорядочный горожанин.
Однако было еще кое-что, что бросалось в глаза внимательному проповеднику.
На первых скамьях сидели важные горожане, зажиточные и приличные люди. Женщины в строгих, но элегантных и дорогих платьях и мужчины в хороших костюмах. Один из них, высокий, крупный мужчина, сидящий почти посередине скамьи по левую руку от священника, вел себя очень странно.
Стукнула в очередной раз входная дверь, и священник очнулся от своих грез.
Кто-то отряхивал воду с шуршащего плаща, громко топал ногами, вытирая на коврике перед входом обувь.
С неохотой отец Томас покинул свое укромное место, встречая очередного посетителя.
Это был шериф, и улыбка священника, приготовленная для этого посетителя, внезапно погасла, стоило отцу Томасу взглянуть на лицо блюстителя порядка.
Шериф был абсолютно бледен, казалось, даже его яркие веснушки поблекли, смылись холодным струями жестокого ливня. Его рыжие волосы были абсолютно мокры и слиплись иголками, словно некоторое время он, потрясенный и оглушенный, стоял под дождем без головного убора, не ощущая, не замечая, как хлещущая по плечам холодная вода льется ему за воротник.
— Что случилось, шериф?! — настороженно спросил священник, и шериф мотнул головой, будто не желая говорить, словно прогоняя все те слова, что все же должен сказать.
— Кенни, дурачок, — сквозь зубы прорычал он. — Черт его пойми, что он удумал… простите, святой отец, — мужчина перекрестился на распятие, извиняясь на свое сквернословие. — То ли вдохновился вашими словами, то ли решил доказать всем, что он хороший…
— Да что он натворил-то! — чувствуя, как сердце его падает в пропасть, вскричал отец Томас.
— Решил предотвратить ограбление, — горько усмехнувшись, ответил шериф. — Маленький дурачок, решил принести пользу обществу, сунулся к грабителям, и…
— И?!
— Получил нож под ребра. Истек, бедняга, кровью, не смог позвать на помощь — телефона-то у него не было, — с еще большей горечью произнес шериф, словно припоминая утренние события. Он винил себя, отчаянно винил, и отец Томас видел, как по суровому лицу шерифа текли слезы, а отнюдь не дождевая вода. — Истек кровью прямо там, где его ударили. Отстоял сумочку пожилой леди с парой десятков долларов, и… Они убили Кенни, сволочи…
Шериф махнул рукой и отвернулся. Плечи его содрогались от сдерживаемых рыданий.
— Там его и нашли, — глухо закончил шериф. — Под дождем. Окоченевшего. Совсем обескровленного. Беленького, как ангела. Он ведь и был ангел, дитя. Глупый.
Отец Томас стоял, словно громом пораженный.
Эта весть поразила его настолько, что на мгновение он забыл обо всем — о Божьей благодати и Божьем благословении. Кенни, славный, в общем-то, мальчишка, погиб, убит, и завтра его, причесанного, наряженного в парадный костюмчик, который он надевал от силы пару раз в своей короткой жизни, положат в гроб и выставят в церкви.
А его маленькую тощую спинку будут украшать три полосы от розог, не успевшие затянуться…
Гнев и гордыня
Кенни похоронили в среду, в славный солнечный день.Казалось, проводить парнишку в последний путь пришел чуть ли не весь городок. Даже его вечно пьяный отец был сегодня трезв и то и дело утирал мокрые глаза широкой ладонью с узловатыми корявыми пальцами.
Читая молитву над усопшим, прося у небес покоя и вечной жизни для незадачливого маленького Кенни, отец Томас разглядывал лица своей паствы, потухшие, скорбные. Вместе с горем в его душе шевелился крохотный росток радости.
«Все-таки они очень хорошие люди», — отметил он про себя.
На похороны пришла и проститутка. Она устроилась в последних рядах, но ее вызывающий черный корсет и розовую мятую юбку было видно издалека. Почесывая лохматую макушку, она вместе со всеми распевала гимны, широко разевая рот, и все так же жевала свою неизменную жвачку.
Сегодня девушка была спокойнее, чем в день исповеди, отметил про себя проповедник. Из ее жестов исчезла суетливость, а взгляд, которым она окидывала собравшихся, был снисходительным и даже надменным. Наверное, решение оставить занятие проституцией что-то изменило в ее душе. Быть может, она вдруг почувствовала себя таким же человеком, как и все прочие, и, возможно, даже поняла, что достойна уважения, как любой добропорядочный горожанин.
Однако было еще кое-что, что бросалось в глаза внимательному проповеднику.
На первых скамьях сидели важные горожане, зажиточные и приличные люди. Женщины в строгих, но элегантных и дорогих платьях и мужчины в хороших костюмах. Один из них, высокий, крупный мужчина, сидящий почти посередине скамьи по левую руку от священника, вел себя очень странно.
Страница 6 из 22
