Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1916
— Трудно сказать, — уклончиво ответил он. — Мы не знаем, сколько времени они так пролежали. Она могла умереть как от заражения крови, так и от удара. Судмедэксперт выяснит это.
— Да как же это так, — простонал отец Томас, заламывая руки в отчаянии. — Как же это?!
Отчаяние захлестывало его, хотелось упасть тут же и завыть. Шериф спрашивал что-то еще, но проповедник не слышал его вопросов и не мог отвечать. Голос спрашивающего звучал глухо, как невнятный бубнеж за стеной, и скоро шериф оставил потрясенного священника в покое, усадив его на скамью и ободряюще похлопав по плечу.
Блюститель порядка ушел, а ошарашенный проповедник так и остался сидеть, пригвожденный к месту внезапной вестью. Он судорожно сжимал спинку впереди стоящего сидения, чтобы не упасть. Чувство непоправимой трагедии и отчаяния овладели им настолько сильно, что казалось — сама душа мужчины выгорела дотла от этого страшного непостижимого прикосновения беды.
«Как же так?! — в истерике думал отец Томас. — Да как же так?! Разве этого я хотел, Господи?! Я же хотел своими словами искоренять грехи в душах человеческих, но не карать их, нет!»
Изнанку этого вопроса отец Томас почему-то забыл напрочь, а именно то, что Бог не только любящий Отец, но и страшный в гневе Судья. Испрашивая у него дара красноречия, отец Томас совершенно не подумал о том, что уста Божие могут не только благословлять, но и проклинать. Мечтая о золотом прикосновении царя Мидаса, священник вдруг с ужасом обнаружил, что его собственные прикосновения обращают все в тлен и прах, неся только черную смерть и пустоту. Чувство вины, загнанное в самый темный уголок его души молитвами, вдруг выползло наружу и угодливо зашептало еще одно имя — Кенни, с него все началось. Он первым услышал слова гневной проповеди и стал жертвой карающей длани. Отец Томас украдкой, тайком от самого себя думал о нем, краешком сознания касаясь этой мысли и молясь за упокой души малыша. А теперь священник выл в отчаянии, добавляя еще две жертвы на свой счет.
Быть палачом, пусть даже служащим Господу, отец Томас был не готов. Он понимал, что малодушен и не готов к такому. Проповедник всего лишь хотел, чтобы люди жили счастливо, как до грехопадения, но, похоже, смертные грехи глубоко проросли в душах прихожан, переплелись, корнями вросли намертво, и единственный способом их искоренить была смерть.
«Сын Мой, утешься, — прозвучал над рыдающим священником грозный и строгий голос. — Отчего ты берешь грехи этих людей на себя? Отчего ты раскаиваешься, будто сделал что-то дурное?»
— Я не этого хотел, не этого, — всхлипывал священник.
«Ты желал этим людям добра, — согласился голос. — Я знаю это. Ты наставлял и направлял их. И Я послал им испытание. Не твоя вина, что они не смогли выдержать его. Не твоя вина, что они были слабы. В их смерти нет ни твоей вины, ни их греха. Они искупили свою вину. Не ты ли сам говорил, что лучше пожертвовать одним членом, чем гореть в геенне огненной?»
Отец Томас вспыхнул от стыда до корней волос, понимая, насколько буквально Кэт подошла к пониманию этого вопроса.
— Но она убила… убила их обоих…
«Она пыталась искоренить грех, — возразил голос. — Не ее вина, что следствием ее жертвы и мученического подвига стала смерть. Они теперь умиротворены и счастливы. Страдания закончились, они на небесах».
— Спасибо, Господи, — в слезах шептал отец Томас, закрывая лицо руками. — Спасибо. Мне нужно было это знать.
«Ободрись и утешься, сын Мой, — торжественно произнес голос. — Ничего не бойся и не сомневайся, Я с тобой! Иди и выполни миссию, возложенную Мною на тебя. К тебе пришли, нужно исповедовать и дать совет. Помоги этим людям очиститься от греха!»
В темной исповедальной кабинке сегодня пахло приятно. Девушка за решеткой, разделяющей священника и исповедующихся, была здоровой и сильной. От ее кожи доносился аромат свежеиспеченного хлеба и чистоты, а в глубоком вырезе платья была видна пышная нежная грудь, тихо вздымающаяся при дыхании.
— Слушаю тебя, дочь моя, — торопливо пробормотал священник, отводя взгляд от соблазнительного бюста. Девушка вздохнула, грудь приподнялась, чувственно натягивая платье, и отец Томас сглотнул, внезапно ощутив приятную тяжесть внизу живота.
— Святой отец, — плавным, глубоким голосом произнесла девушка, — я грешна. Чревоугодие, святой отец, я знаю, как называется мое прегрешение. Я люблю поесть, и ничего с этим поделать не могу. Недавно мне нужно было похудеть… в общем, я всех подвела. На меня рассчитывали, а я так волновалась, что заедала свои страхи и, наоборот, поправилась. Я не прошла по весу, и команду не допустили до соревнований. Это все ужасно грустно, святой отец. Мне очень стыдно. Я всех подвожу.
Девушка еще раз вздохнула и в наступившей тишине отчетливо зашуршала фольга шоколадки, запахло вишневой начинкой.
— Да как же это так, — простонал отец Томас, заламывая руки в отчаянии. — Как же это?!
Отчаяние захлестывало его, хотелось упасть тут же и завыть. Шериф спрашивал что-то еще, но проповедник не слышал его вопросов и не мог отвечать. Голос спрашивающего звучал глухо, как невнятный бубнеж за стеной, и скоро шериф оставил потрясенного священника в покое, усадив его на скамью и ободряюще похлопав по плечу.
Блюститель порядка ушел, а ошарашенный проповедник так и остался сидеть, пригвожденный к месту внезапной вестью. Он судорожно сжимал спинку впереди стоящего сидения, чтобы не упасть. Чувство непоправимой трагедии и отчаяния овладели им настолько сильно, что казалось — сама душа мужчины выгорела дотла от этого страшного непостижимого прикосновения беды.
«Как же так?! — в истерике думал отец Томас. — Да как же так?! Разве этого я хотел, Господи?! Я же хотел своими словами искоренять грехи в душах человеческих, но не карать их, нет!»
Изнанку этого вопроса отец Томас почему-то забыл напрочь, а именно то, что Бог не только любящий Отец, но и страшный в гневе Судья. Испрашивая у него дара красноречия, отец Томас совершенно не подумал о том, что уста Божие могут не только благословлять, но и проклинать. Мечтая о золотом прикосновении царя Мидаса, священник вдруг с ужасом обнаружил, что его собственные прикосновения обращают все в тлен и прах, неся только черную смерть и пустоту. Чувство вины, загнанное в самый темный уголок его души молитвами, вдруг выползло наружу и угодливо зашептало еще одно имя — Кенни, с него все началось. Он первым услышал слова гневной проповеди и стал жертвой карающей длани. Отец Томас украдкой, тайком от самого себя думал о нем, краешком сознания касаясь этой мысли и молясь за упокой души малыша. А теперь священник выл в отчаянии, добавляя еще две жертвы на свой счет.
Быть палачом, пусть даже служащим Господу, отец Томас был не готов. Он понимал, что малодушен и не готов к такому. Проповедник всего лишь хотел, чтобы люди жили счастливо, как до грехопадения, но, похоже, смертные грехи глубоко проросли в душах прихожан, переплелись, корнями вросли намертво, и единственный способом их искоренить была смерть.
«Сын Мой, утешься, — прозвучал над рыдающим священником грозный и строгий голос. — Отчего ты берешь грехи этих людей на себя? Отчего ты раскаиваешься, будто сделал что-то дурное?»
— Я не этого хотел, не этого, — всхлипывал священник.
«Ты желал этим людям добра, — согласился голос. — Я знаю это. Ты наставлял и направлял их. И Я послал им испытание. Не твоя вина, что они не смогли выдержать его. Не твоя вина, что они были слабы. В их смерти нет ни твоей вины, ни их греха. Они искупили свою вину. Не ты ли сам говорил, что лучше пожертвовать одним членом, чем гореть в геенне огненной?»
Отец Томас вспыхнул от стыда до корней волос, понимая, насколько буквально Кэт подошла к пониманию этого вопроса.
— Но она убила… убила их обоих…
«Она пыталась искоренить грех, — возразил голос. — Не ее вина, что следствием ее жертвы и мученического подвига стала смерть. Они теперь умиротворены и счастливы. Страдания закончились, они на небесах».
— Спасибо, Господи, — в слезах шептал отец Томас, закрывая лицо руками. — Спасибо. Мне нужно было это знать.
«Ободрись и утешься, сын Мой, — торжественно произнес голос. — Ничего не бойся и не сомневайся, Я с тобой! Иди и выполни миссию, возложенную Мною на тебя. К тебе пришли, нужно исповедовать и дать совет. Помоги этим людям очиститься от греха!»
В темной исповедальной кабинке сегодня пахло приятно. Девушка за решеткой, разделяющей священника и исповедующихся, была здоровой и сильной. От ее кожи доносился аромат свежеиспеченного хлеба и чистоты, а в глубоком вырезе платья была видна пышная нежная грудь, тихо вздымающаяся при дыхании.
— Слушаю тебя, дочь моя, — торопливо пробормотал священник, отводя взгляд от соблазнительного бюста. Девушка вздохнула, грудь приподнялась, чувственно натягивая платье, и отец Томас сглотнул, внезапно ощутив приятную тяжесть внизу живота.
— Святой отец, — плавным, глубоким голосом произнесла девушка, — я грешна. Чревоугодие, святой отец, я знаю, как называется мое прегрешение. Я люблю поесть, и ничего с этим поделать не могу. Недавно мне нужно было похудеть… в общем, я всех подвела. На меня рассчитывали, а я так волновалась, что заедала свои страхи и, наоборот, поправилась. Я не прошла по весу, и команду не допустили до соревнований. Это все ужасно грустно, святой отец. Мне очень стыдно. Я всех подвожу.
Девушка еще раз вздохнула и в наступившей тишине отчетливо зашуршала фольга шоколадки, запахло вишневой начинкой.
Страница 13 из 22
