1 апреля

Параграф 1. Птичье молоко

На странице классного журнала лежали блики солнечного света. Солнечные зайчики скакали по выцветшим, пожелтевшим от старости плакатам, развешанным на стенах кабинета НВП, по исцарапанной доске с желобком для мела, по партам, чьи откидные столешницы исписывали и карябали поколения школьников. Из открытого окна веяло свежим ароматом весеннего утра; Герминэ чувствовала, как тепло солнца нежно касается ее щеки, как ветерок перебирает ее густые каштановые волосы, и что-то в груди сжималось пронзительно и сладко, когда она глубоко вдыхала этот воздух, напитанный свежестью, весной и ожиданием чудес.

В кабинете начальной военной подготовки стояла непривычная тишина: совсем не та напряженная, полная шорохов, скрипов, сопения и перешептывания тишина, которая царила здесь во время уроков и особенно — в зловещий час контрольной, а тишина пустого класса, умиротворяющая и волнительная одновременно. Однако — к неудовольствию Герминэ — внешний мир давал о себе знать: из-за закрытой двери, из коридора доносились крики и грохот.

Человек непосвященный мог бы решить, что на школу имени Юрия Хогвартова совершило набег племя кровожадных дикарей, но Герминэ знала — это ее одноклассники тащат пианино. Несчастный инструмент (и без того измученный и изнасилованный десятками школьников, никогда не упускавших возможности потарабанить по клавишам) скрипел и стонал всякий раз, когда на поворотах лестницы восьмиклассники ударяли его о перила. На фоне этого тоскливого фортепианного сопровождения раздавался отчаянный скрип стульев, возбужденные крики мальчишек, волокущих эти стулья по полу, и патетически-надрывный голос учительницы пения Светланы Петровны Трелёвой, по чьей инициативе и происходило великое переселение с первого этажа на четвертый.

Что побудило Светлану Петровну принять это судьбоносное решение — действительно ли «прекрасная акустика» нового кабинета, как утверждала сама учительница пения, или всё же его соседство с кабинетом Севера Анатольевича — остается загадкой. Как бы то ни было, Светлана Петровна забрала восьмиклассников с урока НВП помогать ей«с переездом». Нужно ли говорить, что радость школьников, чудом избежавших очередной пытки ядерным взрывом, была безгранична? Восьмиклассники повалили прочь из ненавистного кабинета начальной военной подготовки; к оголтелому ликованию по поводу 1 апреля прибавилось предвкушение еще одного аттракциона: перетаскивания из одного класса в другой разбитых стульев, чудовищных пыльных панно-макраме (к слову сказать, сплетенных из шпагата самой Светланой Петровной), облезлых узорчатых кашпо и горшков с цветами. Вот почему одноклассники Герминэ немало удивились, когда та наотрез отказалась принять участие во всеобщем веселье и под предлогом заполнения журнала осталась в классе наедине со Снейпиковым.

Правда, сосредоточиться на журнале Герминэ так и не смогла: ее выдержки хватило только на четыре фамилии, и, аккуратно втиснув в графу «Гренджирян Герминэ», она не удержалась и украдкой взглянула на Севера Анатольевича. Тот сидел за учительским столом, зачем-то раскрыв учебник по НВП и рассеянно листая его; ветерок, проникающий из распахнутого окна, шелестел страницами, трепал блестящие черные пряди волос Снейпикова, а белый солнечный свет, в котором Север Анатольевич казался удивительно красивым, хрупким и даже — юным, заливал всю его фигуру. Герминэ перевела взгляд на его руки, на длинные тонкие пальцы, поглаживающие страницу, на узкое запястье, перехваченное ремешком часов («Какие хипповые часы — с широким ремнем!» — отметила Герминэ по привычке). Снейпиков сосредоточенно читал учебник — судя по тому, что он уже четверть часа не переворачивал страницу, его необычайно заинтересовал неуклюжий черно-белый рисунок аптечки первой помощи — а Герминэ тем временем любовалась его удивительной белой кожей, красиво оттеняемой волосами цвета воронова крыла (Герминэ вспомнила этот эпитет, вычитанный ею в какой-то книжке, и повторила про себя, словно пробуя на вкус:«цвета воронова крыла»); его ресницами — длинными, густыми, прямо-таки бархатными, отбрасывающими тень на бледные щеки… И вдруг Снейпиков поднял глаза.

Они встретились взглядами всего на миг; в следующую же секунду Герминэ уткнулась в классный журнал, делая вид, что всецело поглощена его заполнением, в то время как сердце Герминэ стучало так, что этот стук, казалось, заглушал даже грохот, доносящийся из коридора. Она была уверена, что Снейпиков сейчас смотрит на нее, и пыталась заставить себя перестать краснеть, отчего, естественно, краснела еще больше: всё лицо Герминэ пылало, над верхней губой даже выступила испарина.

Ей потребовалось немало времени, чтобы успокоиться: Герминэ дошла уже до фамилии «Лавгуденко», когда, наконец, решилась поднять глаза. С замиранием сердца она отвела взгляд от аккуратных строчек в журнале и осторожно, затаив дыхание, посмотрела на Снейпикова, боясь и в то же время желая вновь увидеть бездонные черные глаза прекрасного военрука.