Фандом: Гарри Поттер. Пойди туда — не знаю куда, вернись тогда — не знаю когда. Беда — не беда, года — ерунда, я всё же дождусь тебя.
Добавить в моё избранное
7 мин, 8 сек 3251
Она стояла, как всегда, у окна;
А за окном стояли белые ночи.
Лишь два бокала и бутылка вина -
И расставанье становилось короче.
Ремус Люпин был закадычным другом дядюшки Сириуса и обладателем безграничного запаса терпения, как по секрету сообщил упомянутый дядюшка, чем маленькая Дора Тонкс бессовестно пользовалась. Рем, кажется, не возражал — во всяком случае, наскоки Доры из-за угла выдерживал стоически, а разбитые тарелки терпеливо чинил.
Когда дядюшку Сириуса отправили в Азкабан по какому-то совершенно безумному обвинению, Тонкс отчаянно шмыгала носом и сердилась, стараясь не плакать, но в конце концов разревелась, уткнувшись в коленки бледного, не выспавшегося Рема. И двойная несправедливость случившегося остро захлестнула маленькую Дору, когда, подняв голову, она наткнулась на его больной взгляд.
Когда Рем почти перестал к ним приходить, несмотря на постоянные уговоры Андромеды и яростные заверения самой Тонкс, к несправедливости мироздания добавилась ещё одна степень.
А на столе две свечи рождали тени в ночи,
И утро шло уже навстречу им двоим.
Она в который раз закрыла дверь за ним,
И он услышал:
Когда только из неугомонной девчонки-сорванца, готовой укатать его до потери пульса и заболтать до отсутствия чувства времени, успела получиться сотрудница аврората? С хитрющим прищуром и опасными искорками в глазах, загоревшимися почему-то при встрече с ним? Рем едва успел увернуться от тычка под рёбра и тут же схватился за попавшийся под руку шкаф, чтобы не потерять равновесие: накинувшаяся на него с порога, Дора явно желала задушить Люпина в объятьях. И его жалкие оправдания в ответ на её вечное «Какого чёрта ты опять пропал и пишешь разве что по большим праздникам?!» впервые показались недостаточными ему самому.
Ему определённо стоило пересмотреть свои представления об окружающем мире и Нимфадоре Тонкс в частности. Выросшая Дора была достойной родственницей своего дядюшки и не менее достойной дочерью своих родителей. «Всё, Рем, мы теперь в одной весовой категории».
Когда Люпин, приложивший все усилия, чтобы исчезнуть с кухни как можно незаметнее, едва не споткнулся на пороге от её беспечного «Что, Рем, опять убегаешь?», это осознание вспыхнуло перед ним со всей очевидностью. Вместе с мыслью, что нынешний раунд, кажется, останется не за ним.
Пойди туда — не знаю куда,
Вернись тогда — не знаю когда.
Беда — не беда, года — ерунда,
Я все же дождусь тебя.
Иногда Тонкс завидовала Сириусу: от него Рем Люпин не отнекивался невероятными отмазками; ему не нужно было бегать за старым другом и подлавливать его на Гриммо, чтобы встретиться и поговорить. Его Рем, как старого друга, не стеснялся и не боялся стеснить своим присутствием, как пояснил Блэк, и Доре было обидно до ужаса, что её — тоже, между прочим, знакомую с ним с раннего детства! — Люпин этой привилегии по непонятной причине лишил.
Тонкс злилась, зарывалась в работу, ловила Рема в прихожей и пыталась с ним хотя бы поругаться. Тот тактично предлагал ей чаю, сочувствовал неприятностям в аврорате, скармливал какие-то дикие байки из своего бурного — подумать только! — прошлого, от которых невозможно было не смеяться, и в ответ на её нападки только обезоруживающе улыбался — и снова исчезал по неотложным делам.
«Придёт, куда денется», — говорил в таких случаях Сириус, с подозрительной насмешливостью щурясь на «дорогую племянницу». И Тонкс едва сдерживалась, чтобы не запульнуть в «доброго дядюшку» каким-нибудь сглазом. А потом Люпин правда приходил.
Ровно до тех пор, пока ей не вздумалось припереть Рема к стенке и побеседовать с ним начистоту.
Дора иногда не могла понять, за кем из них в итоге осталось последнее слово. За Люпином, без предупреждения сбежавшим на какое-то задание, или всё-таки за ней, потому что она заставила его непрошибаемую защиту дрогнуть?
Она писала письма, одно за другим: на его старый адрес и копию каждого — на Гриммо, под дверь комнаты, где Рем жил раньше.
Его единственный ответ пришёл ближе к Рождеству, и Дора, скользнув взглядом по первой же строчке, не удержалась, и, скомкав бумагу, швырнула письмо в угол.
«Вернулся, значит, всё-таки?» — подумала она в следующий миг и, вытащив пергаментный комок из-под шкафа, аккуратно разгладила лист.
И он опять ушел на белый восход,
Была его дорога долгой, как вечность,
В который раз идти за счастьем в поход -
Одно и то же, что лететь в бесконечность.
Это могло бы показаться абсурдом и даже смешным, если бы для него всё не было столь печально. Когда Доре было пять, Люпин читал ей сказки; в её десять — играл с ней в снежки на Рождество, одно из немногих, когда он оставался в Лондоне; в её пятнадцать — подтягивал её перед СОВами, когда ей исполнилось двадцать один — с трудом нашёл сову, чтобы послать поздравление с успешным окончанием аврорской школы.
А за окном стояли белые ночи.
Лишь два бокала и бутылка вина -
И расставанье становилось короче.
Ремус Люпин был закадычным другом дядюшки Сириуса и обладателем безграничного запаса терпения, как по секрету сообщил упомянутый дядюшка, чем маленькая Дора Тонкс бессовестно пользовалась. Рем, кажется, не возражал — во всяком случае, наскоки Доры из-за угла выдерживал стоически, а разбитые тарелки терпеливо чинил.
Когда дядюшку Сириуса отправили в Азкабан по какому-то совершенно безумному обвинению, Тонкс отчаянно шмыгала носом и сердилась, стараясь не плакать, но в конце концов разревелась, уткнувшись в коленки бледного, не выспавшегося Рема. И двойная несправедливость случившегося остро захлестнула маленькую Дору, когда, подняв голову, она наткнулась на его больной взгляд.
Когда Рем почти перестал к ним приходить, несмотря на постоянные уговоры Андромеды и яростные заверения самой Тонкс, к несправедливости мироздания добавилась ещё одна степень.
А на столе две свечи рождали тени в ночи,
И утро шло уже навстречу им двоим.
Она в который раз закрыла дверь за ним,
И он услышал:
Когда только из неугомонной девчонки-сорванца, готовой укатать его до потери пульса и заболтать до отсутствия чувства времени, успела получиться сотрудница аврората? С хитрющим прищуром и опасными искорками в глазах, загоревшимися почему-то при встрече с ним? Рем едва успел увернуться от тычка под рёбра и тут же схватился за попавшийся под руку шкаф, чтобы не потерять равновесие: накинувшаяся на него с порога, Дора явно желала задушить Люпина в объятьях. И его жалкие оправдания в ответ на её вечное «Какого чёрта ты опять пропал и пишешь разве что по большим праздникам?!» впервые показались недостаточными ему самому.
Ему определённо стоило пересмотреть свои представления об окружающем мире и Нимфадоре Тонкс в частности. Выросшая Дора была достойной родственницей своего дядюшки и не менее достойной дочерью своих родителей. «Всё, Рем, мы теперь в одной весовой категории».
Когда Люпин, приложивший все усилия, чтобы исчезнуть с кухни как можно незаметнее, едва не споткнулся на пороге от её беспечного «Что, Рем, опять убегаешь?», это осознание вспыхнуло перед ним со всей очевидностью. Вместе с мыслью, что нынешний раунд, кажется, останется не за ним.
Пойди туда — не знаю куда,
Вернись тогда — не знаю когда.
Беда — не беда, года — ерунда,
Я все же дождусь тебя.
Иногда Тонкс завидовала Сириусу: от него Рем Люпин не отнекивался невероятными отмазками; ему не нужно было бегать за старым другом и подлавливать его на Гриммо, чтобы встретиться и поговорить. Его Рем, как старого друга, не стеснялся и не боялся стеснить своим присутствием, как пояснил Блэк, и Доре было обидно до ужаса, что её — тоже, между прочим, знакомую с ним с раннего детства! — Люпин этой привилегии по непонятной причине лишил.
Тонкс злилась, зарывалась в работу, ловила Рема в прихожей и пыталась с ним хотя бы поругаться. Тот тактично предлагал ей чаю, сочувствовал неприятностям в аврорате, скармливал какие-то дикие байки из своего бурного — подумать только! — прошлого, от которых невозможно было не смеяться, и в ответ на её нападки только обезоруживающе улыбался — и снова исчезал по неотложным делам.
«Придёт, куда денется», — говорил в таких случаях Сириус, с подозрительной насмешливостью щурясь на «дорогую племянницу». И Тонкс едва сдерживалась, чтобы не запульнуть в «доброго дядюшку» каким-нибудь сглазом. А потом Люпин правда приходил.
Ровно до тех пор, пока ей не вздумалось припереть Рема к стенке и побеседовать с ним начистоту.
Дора иногда не могла понять, за кем из них в итоге осталось последнее слово. За Люпином, без предупреждения сбежавшим на какое-то задание, или всё-таки за ней, потому что она заставила его непрошибаемую защиту дрогнуть?
Она писала письма, одно за другим: на его старый адрес и копию каждого — на Гриммо, под дверь комнаты, где Рем жил раньше.
Его единственный ответ пришёл ближе к Рождеству, и Дора, скользнув взглядом по первой же строчке, не удержалась, и, скомкав бумагу, швырнула письмо в угол.
«Вернулся, значит, всё-таки?» — подумала она в следующий миг и, вытащив пергаментный комок из-под шкафа, аккуратно разгладила лист.
И он опять ушел на белый восход,
Была его дорога долгой, как вечность,
В который раз идти за счастьем в поход -
Одно и то же, что лететь в бесконечность.
Это могло бы показаться абсурдом и даже смешным, если бы для него всё не было столь печально. Когда Доре было пять, Люпин читал ей сказки; в её десять — играл с ней в снежки на Рождество, одно из немногих, когда он оставался в Лондоне; в её пятнадцать — подтягивал её перед СОВами, когда ей исполнилось двадцать один — с трудом нашёл сову, чтобы послать поздравление с успешным окончанием аврорской школы.
Страница 1 из 2
