Фандом: Гарри Поттер. Пойди туда — не знаю куда, вернись тогда — не знаю когда. Беда — не беда, года — ерунда, я всё же дождусь тебя.
Добавить в моё избранное
7 мин, 8 сек 3252
А теперь — в её двадцать три (почти двадцать четыре) — в десятый раз переписывал открытку Доре на Рождество: как можно нейтральнее и как можно искреннее.
Можно было, конечно, пойти самым простым путём и не посылать ничего. А потом отговориться, что ему (и это будет почти правдой) было не до праздников. Но такого безразличия в Рождество Нимфадора не заслуживала, да и что говорить — он, Ремус Люпин, был бесконечно виноват перед ней, поэтому его священным долгом было написать всё проясняющее поздравление.
В «Норе» Тонкс так и не появилась, и открытка осталась лежать кармане его потрёпанного плаща. И почему-то сейчас ему казалось, что лучше бы она, сердитая, осунувшаяся и усталая, была здесь, мучая его одним своим присутствием, а не где-то там в одиночестве.
Он никогда ещё не чувствовал такой благодарности к Молли Уизли, которая ни словом не прокомментировала его просьбу взять сову.
Он истоптал сапоги, он воду пил из реки,
И снова он не нашел то, что искал.
Стремясь наверх, и вновь срываясь вниз со скал,
Он снова слышал:
Иногда ей думалось, что Рем, может быть, просто слишком устал, слишком вымотался после своих шпионских игр и одиночества, чтобы с ней спорить.
— Я тебе писала.
Он только вздохнул.
— Я видел.
— Знаю, знаю, ты не мог ответить, — поспешно добавила Тонкс, чувствуя, как в его голосе проскальзывает ощущение вины. — Но ты ведь вернулся.
Люпин кивнул, молча, без обычных иронических комментариев и даже без усталой улыбки.
— Прости, — проговорил он вдруг, рывком оборачиваясь к ней. — Дора, я, правда, и сейчас не знаю, что делать. Как будто мир плывёт под ногами, понимаешь? И ты… Мерлин, Дора! Я трус невозможный, я боюсь испортить тебе жизнь, а твой энтузиазм — и сопротивляться я тебе не могу, и понять, где оно, верное решение, тоже. Что от меня требуется? Куда я должен идти? — Ремус глубоко и тяжело вздохнул, потирая ладонями седеющие виски. Тонкс молча положила голову ему не плечо.
— Хорош гриффиндорский храбрец, да? — слабо усмехнулся он, нащупывая рукой её маленькую ладонь. — Ох, Дора. Ты не поверишь, сколько писем тебе я спалил в камине. Каждый раз перечитывал — и сжигал, злясь на самого себя.
— А я слишком боялась перечитывать, — созналась вдруг она. — Так и посылала, как на душу легло. Наверное, они были ужасны. Так что, надеюсь, их ты тоже сжёг.
Люпин прижался губами к её виску.
— Не надейся.
Пойди туда — не знаю куда,
Вернись тогда — не знаю когда.
Беда — не беда, года — ерунда,
Я все же дождусь тебя.
Мир рушился, летел в тартарары, трещал по швам и переворачивался с ног на голову.
Забавно, но именно ощущение общего хаоса расставляло всё по местами, заставляло мысли наконец выстроиться в положенном порядке. В сумасшедшей безнадёжной войне Ремус Люпин чувствовал себя на своём месте.
Это было, может быть, единственное, что он умел делать и что мог назвать правильным. Скрываться, бежать, отступать, уходить, снова продираться вперёд — это была летопись его жизни. Только, пожалуй, давненько ему не приходилось куда-нибудь возвращаться.
«Надеюсь вернуться к завтраку, но если не успею — пожалуйста, не пугайся».
Записка легла на обеденный стол, и Рем на одну лишь секунду задержался в дверях, чтобы удостовериться, что Дора всё ещё спит, смешно посапывая в подушку.
А на столе две свечи рождали тени в ночи,
И утро шло уже навстречу им двоим.
Она в который раз закрыла дверь за ним,
И он услышал:
На плитке тихонько шипел чайник, за окном смеркалось, Дора старательно поливала цветы. За столом сидела, занявшись вязанием, Андромеда, и Тонкс была благодарна, что мать ничего у неё не спрашивала.
Наверняка Андромеда уже обо всём догадалась — и так же наверняка сделала неверные выводы. Дора слегка поморщилась и потянулась к затянувшему свистящую песню чайнику.
У Рема всегда находились сотни и тысячи причин, чтобы уйти, сбежать, отправиться на поиски приключений и высшего смысла. У Андромеды Тонкс не было никаких сомнений, что Люпин — человек прежде всего благоразумный. Поэтому она не сомневалась, что ушёл он, чтобы оградить Дору от неприятностей и вряд ли изменит своё решение.
Дора знала, конечно, о Ремовых вечных терзаниях и пресловутом чувстве долга. И с тех пор, как он несколько дней назад исчез по каким-то неизвестным делам, разумеется, успела немало поволноваться.
Но, в конце концов, она знала его всё-таки лучше, чем Андромеда.
Тонкс поставила на стол третью чашку.
Рем ведь обязательно вернётся.
Пойди туда — не знаю куда,
Вернись тогда — не знаю когда.
Беда — не беда, года — ерунда,
Я все же дождусь тебя.
Можно было, конечно, пойти самым простым путём и не посылать ничего. А потом отговориться, что ему (и это будет почти правдой) было не до праздников. Но такого безразличия в Рождество Нимфадора не заслуживала, да и что говорить — он, Ремус Люпин, был бесконечно виноват перед ней, поэтому его священным долгом было написать всё проясняющее поздравление.
В «Норе» Тонкс так и не появилась, и открытка осталась лежать кармане его потрёпанного плаща. И почему-то сейчас ему казалось, что лучше бы она, сердитая, осунувшаяся и усталая, была здесь, мучая его одним своим присутствием, а не где-то там в одиночестве.
Он никогда ещё не чувствовал такой благодарности к Молли Уизли, которая ни словом не прокомментировала его просьбу взять сову.
Он истоптал сапоги, он воду пил из реки,
И снова он не нашел то, что искал.
Стремясь наверх, и вновь срываясь вниз со скал,
Он снова слышал:
Иногда ей думалось, что Рем, может быть, просто слишком устал, слишком вымотался после своих шпионских игр и одиночества, чтобы с ней спорить.
— Я тебе писала.
Он только вздохнул.
— Я видел.
— Знаю, знаю, ты не мог ответить, — поспешно добавила Тонкс, чувствуя, как в его голосе проскальзывает ощущение вины. — Но ты ведь вернулся.
Люпин кивнул, молча, без обычных иронических комментариев и даже без усталой улыбки.
— Прости, — проговорил он вдруг, рывком оборачиваясь к ней. — Дора, я, правда, и сейчас не знаю, что делать. Как будто мир плывёт под ногами, понимаешь? И ты… Мерлин, Дора! Я трус невозможный, я боюсь испортить тебе жизнь, а твой энтузиазм — и сопротивляться я тебе не могу, и понять, где оно, верное решение, тоже. Что от меня требуется? Куда я должен идти? — Ремус глубоко и тяжело вздохнул, потирая ладонями седеющие виски. Тонкс молча положила голову ему не плечо.
— Хорош гриффиндорский храбрец, да? — слабо усмехнулся он, нащупывая рукой её маленькую ладонь. — Ох, Дора. Ты не поверишь, сколько писем тебе я спалил в камине. Каждый раз перечитывал — и сжигал, злясь на самого себя.
— А я слишком боялась перечитывать, — созналась вдруг она. — Так и посылала, как на душу легло. Наверное, они были ужасны. Так что, надеюсь, их ты тоже сжёг.
Люпин прижался губами к её виску.
— Не надейся.
Пойди туда — не знаю куда,
Вернись тогда — не знаю когда.
Беда — не беда, года — ерунда,
Я все же дождусь тебя.
Мир рушился, летел в тартарары, трещал по швам и переворачивался с ног на голову.
Забавно, но именно ощущение общего хаоса расставляло всё по местами, заставляло мысли наконец выстроиться в положенном порядке. В сумасшедшей безнадёжной войне Ремус Люпин чувствовал себя на своём месте.
Это было, может быть, единственное, что он умел делать и что мог назвать правильным. Скрываться, бежать, отступать, уходить, снова продираться вперёд — это была летопись его жизни. Только, пожалуй, давненько ему не приходилось куда-нибудь возвращаться.
«Надеюсь вернуться к завтраку, но если не успею — пожалуйста, не пугайся».
Записка легла на обеденный стол, и Рем на одну лишь секунду задержался в дверях, чтобы удостовериться, что Дора всё ещё спит, смешно посапывая в подушку.
А на столе две свечи рождали тени в ночи,
И утро шло уже навстречу им двоим.
Она в который раз закрыла дверь за ним,
И он услышал:
На плитке тихонько шипел чайник, за окном смеркалось, Дора старательно поливала цветы. За столом сидела, занявшись вязанием, Андромеда, и Тонкс была благодарна, что мать ничего у неё не спрашивала.
Наверняка Андромеда уже обо всём догадалась — и так же наверняка сделала неверные выводы. Дора слегка поморщилась и потянулась к затянувшему свистящую песню чайнику.
У Рема всегда находились сотни и тысячи причин, чтобы уйти, сбежать, отправиться на поиски приключений и высшего смысла. У Андромеды Тонкс не было никаких сомнений, что Люпин — человек прежде всего благоразумный. Поэтому она не сомневалась, что ушёл он, чтобы оградить Дору от неприятностей и вряд ли изменит своё решение.
Дора знала, конечно, о Ремовых вечных терзаниях и пресловутом чувстве долга. И с тех пор, как он несколько дней назад исчез по каким-то неизвестным делам, разумеется, успела немало поволноваться.
Но, в конце концов, она знала его всё-таки лучше, чем Андромеда.
Тонкс поставила на стол третью чашку.
Рем ведь обязательно вернётся.
Пойди туда — не знаю куда,
Вернись тогда — не знаю когда.
Беда — не беда, года — ерунда,
Я все же дождусь тебя.
Страница 2 из 2
