На краю

А сам смотрел в его блестящие глаза и запрещал себе желать. Потому что это точно не кончится хорошо.

Вечер следующей субботы выдался туманным ― мелкая морось висела в воздухе и собиралась на оконных стёклах мутными слезами. Я читал Тенисона и запрещал себе думать о том, что в моём сердце огромная заноза. И Поттер единственный, кто может её вытащить. Я убеждал себя, что глупо искать счастья в другом человеке или делать его ответственным за своё благополучие. Я всегда очень хорошо умел управлять собой.

Он появился в среду.

― Извините, что я пришёл вот так, посреди недели. У вас, наверное, работа, ― с порога начал извиняться мальчишка.

― Проходите, мистер Поттер.

Мне казалось, чайник никогда не закипит.

Если бы он так же буравил меня взглядом на уроках зелий, что-то бы наверняка осело в его пустой голове, вот что я ему сказал. А он только усмехнулся.

― Вы были у Чёрного Форта, мистер Поттер?

― Нет, сэр, а где это?

― В десяти минутах ходьбы отсюда. Допивайте чай и пойдёмте посмотрим.

Было холодно и сыро, ветер швырял о скалы волны, и они, разбиваясь, превращались в белую пену. Тяжёлое свинцовое небо гигантским куполом накрыло землю, все цвета растворились в сотнях оттенках серого. Мы словно попали на чёрно-белую колдографию, и время остановилось навсегда.

― Невероятно, ― сказал он.

― Да, ― кивнул я, ― невероятно.

Мы ещё долго стояли там и любовались морем.

Поттер опять стал приходить и смотреть этими своими невозможными глазами.

Рождество в тот год тоже выпало на субботу.

За неделю до этого Поттер пришёл тревожный, бледный и ещё более взъерошенный, чем обычно.

― Мистер Поттер, что сучилось? У вас такой вид ― краше в гроб кладут.

― Это Рождество, сэр.

Любимец публики, верный соратник и хороший друг Гарри Поттер ― кто бы мог подумать.

― И что же вас печалит? Не успеваете посетить все вечеринки, на которые приглашены?

― Я не приглашен на ту единственную вечеринку, на которую действительно хочу прийти, ― и смотрит: ― У вас есть заветное желание, чтобы загадать на Рождество, профессор?

Я оставил надежду отучить этих людей называть меня профессором, Северусом и Снейпом. Гриффиндорцы необучаемы, остаётся только смириться.

Стоило сказать ему, что у меня есть желание, что я хочу пару вязанных носков, например, или какой-то редкий ингредиент ― он бы достал.

― Я запретил себе желать, мистер Поттер, ― вместо этого ответил я.

А потом ещё и рассказал почему. Когда я опомнился и остановился, было уже слишком поздно. За каждый миг откровенности мне приходилось расплачиваться, и когда после неуместной исповеди повисла пауза, я закрыл глаза и мысленно проклял себя.

― А если бы вы всё же что-то пожелали, что бы это было? ― спросил меня он.

Голос раздался подозрительно близко. Я открыл глаза. Поттер стоял на коленях у моего кресла и смотрел. Так смотрят маленькие звери, которых много обижали, но которые ещё на что-то надеются.

Впервые за долгие годы я не нашёлся с ответом.

И тогда он поцеловал меня.

Гриффиндорцы не поддаются дрессировке, а потому я живу в постоянном хаосе: полироль для метлы на полочке в ванной, свитер на кухонном столе и чашки на всех горизонтальных поверхностях в доме. Не говоря уже о том, что каждые выходные здесь собираются Уизли, или приходит Блэк с Тэдди Люпином ― они теперь не разлей вода, Андромеда в ужасе, ― или Минерва заглядывает на ужин. Просто светский клуб какой-то, а ведь ещё два года назад весь дом служил, по сути, пристройкой к лаборатории.

Я всегда был раздражительным человеком, и трудно сказать, почему сейчас мне так легко лишний раз помыть чашку, отдать этому растяпе банку с полиролью или убрать в шкаф свитер. Возможно потому, что когда я смотрю в его глаза, когда ласкаю губами его разгоряченную кожу или просто стою рядом с ним на краю скалы и гляжу в бушующее море, то понимаю, что вот оно ― моё единственное желание, сбывшееся правильно.