Осенняя дорога к югу

Брат Орест перевернул его на спину — глаза отца Авитуса остекленели, из груди торчал знакомый кинжал с бирюзовой рукояткой. Брат Орест оглянулся на магнусов.

— Прямо в сердце, видите? Нарочно так и не попадешь.

Луциан чувствовал, что мысли его путаются. А ведь сейчас как никогда надо действовать спокойно и решительно! Если бы можно было остаться с Илинием наедине!

— Как это произошло? — спросил он больше для того, чтобы выиграть время.

— Вы же знаете, отец Авитус любил самолично вести допросы. Очень уж был уверен в своей власти — вот нарвался на одного, отчаянного. Тот, вероятно, сумел распутать веревку, а когда магнус подошел к нему — выхватил у него кинжал из-за пазухи, да и ударил. Стража моргнуть не успела.

— А что с этим… убийцей? — спросил Луциан.

Отец Илиний пожал плечами. У них были вещи поважнее: следовало немедленно решить, что делать дальше.

Олаф стоял у окна своей кельи — во дворе бушевала людская толпа, виднелись растерянные лица епископов и кардиналов. Олаф обернулся. Вальдес уже совершенно пришел в себя, хотя почти не мог стоять на ногах.

— Ротгер, вы удержитесь в седле?

— Если я уеду, что будет с вами?

— Сейчас, — сказал Олаф, — не будет ничего. Похоже, про нас пока забыли. Но магнус Истины, убитый еретиком — достаточный повод для того, чтобы устроить показательные казни. Вам опасно здесь находиться. И в Хексберг вам оставаться нельзя.

Они спустились вниз, так никого и не встретив — большинство монахов и послушников толпились во дворе, в храме, около подвалов. Конюшня тоже была пуста, очевидно, конюхам не терпелось узнать новости…

Олаф помог Вальдесу сесть на лошадь. Ротгер поправил шпагу, и глаза его сверкнули:

— Кто бы мог подумать, что я получу оружие из рук слуги Создателя?

— Я помню, — сказал Олаф, — как получил оружие из рук еретика, который не знает молитв и танцует с ведьмами.

— Не будь я еретиком, возможно, мы бы больше не встретились.

— Пути Создателя неисповедимы.

— Значит, вы не исключаете возможность новой встречи? — тихо спросил Вальдес.

Олаф не ответил, только сжал его руку, чувствуя, как переплетаются пальцы. В темноте глаза Ротгера светились, как два огонька.

Отец Луциан наконец-то решился поговорить с братом Олафом откровенно. Срочно собиралось заседание конклава, на котором выберут нового магнуса Истины. Но Луциану нужно было не это — пора было объявить немощного отца Юлиуса негодным на роль главы эсператистской церкви и предложить избрать другого Эсперадора. В этом был определенный риск: вероятно не обойдется без волнений и протестов, но орден Славы поддержит орден Справедливости, а истинники после смерти Авитуса притихли и растерялись. Отец Луциан изложил брату Олафу свой план.

Олаф стоял у окна кельи и смотрел, как в прозрачном воздухе разгорается рассвет. Он долго молчал, и отцу Луциану показалось, что мысли брата Олафа очень далеко.

— Отец Луциан, — сказал он. — Я совершил преступление. Отпустил еретика, приговоренного к пыткам и казни. Я готов ответить за это перед Создателем и эсператистской церковью.

Луциан поморщился. Сейчас было совсем не до еретиков, и не стоило беспокоиться из-за подобной мелочи. Но он знал, что Олаф не мог не сказать того, что считал нужным.

— Сын мой, — его голос звучал напряженно. — Забудем все это. Ваш поступок — дело вашей совести. Пустим слух, что еретик бежал — на вас, вероятно, наложат покаяние, только и всего. Но вы нужны мне — я доверяю вам, Олаф, я мечтаю видеть вас своим преемником.

Солнце уже взошло. Небо оставалось пронзительно-чистым, сезон дождей и штромов все еще не торопился, и только стаи улетающих птиц напоминали, что в Хексберг глубокая осень.

— Боюсь, — сказал брат Олаф, — я недостоин подобной чести. Столь высокий сан — слишком тяжелое бремя для меня. Я выбираю жизнь простого священника среди прихожан и прошу вашего благословения.

— Куда же вы намерены теперь отправиться? — Луциан постарался спросить это спокойно. — Обратно в Эйнрехт, или, может быть, к себе на родину?

— Возможно, — ответил брат Олаф, — я поеду на юг. Вы ведь не раз говорили, что Кэналлоа и Марикьяра особенно нуждаются в добрых пастырях, могущих служить примером.

И Олаф слегка улыбнулся. Отец Луциан очень редко видел его улыбку: наверное, всего лишь один или два раза в жизни.