Фандом: Гарри Поттер. На самом деле в жизни все просто, но они любят квесты.
Добавить в моё избранное
156 мин, 36 сек 5345
Наверное, много лет назад единственное решение, которое он мог бы принять в подобной ситуации (а такое случалось с зельеваром всего дважды), — напиться. Но вот уже три года он не пил ничего алкогольного, исключая несколько чайных ложек коньяка в кофе.
Сначала он злился. В основном на Роланду Хуч, которая заронила в его душу зерно сомнения, что Грейнджер может испытывать к нему нечто большее, чем уважение. Разумеется, немного позже у мужчины возникла мысль, что он ведет себя, словно идиот: ведь Гермиона спасла ему жизнь, и она ходила за ним по пятам, и она смотрела на него практически всегда, и она…
Он мог бы и сам догадаться, что дело не только в диагнозе «крайняя степень гриффиндорства», который он поставил Грейнджер еще на первом курсе.
Теперь надеяться было куда проще.
И от этого было не по себе.
Ведь, в сущности, что они могли дать друг другу? Гермионе — сколько там ей лет? — двадцать или двадцать один; она слишком молода, привлекательна, умна. У нее потрясающий потенциал педагога, хотя она и ошибалась периодически. Снейп старше в два раза, и годился скорее в отцы, чем в любовники, а его внешность и характер оставляли желать лучшего. На левом предплечье так навсегда и осталась Черная метка, не позволявшая забыть о прошлом. Несмотря ни на что, он все еще считал, что не до конца искупил свою вину.
Он был Упивающимся смертью, пытал и убивал людей. Как по приказу Темного Лорда, так и в интересах Ордена.
«И ты ведь не забыл одну важную деталь, Северус? — вкрадчивый голос, словно откуда-то издалека, заставил Снейпа выпрямиться в кресле и поджать губы. — Ты ведь убил Альбуса Дамблдора».
О да, он хорошо об этом помнил. Так хорошо, что почти каждую ночь просил Мэв — или кто там отвечает за сновидения? — обеспечить ему старые добрые кошмары о собственной смерти, вместо того чтобы видеть, как директор Хогвартса падает с Астрономической башни. «Северус, пожалуйста»… — снова и снова слышал он умоляющий голос Альбуса. А затем и свою реплику в этом спектакле, сказанную до отвращения твердым тоном: «Авада Кедавра!» И мучительно долгое падение Дамлбдора.
Служители сна и не думали слушаться профессора, при этом наверняка злорадно ухмыляясь, потому что чем ближе был май, тем меньше он спал, успевая за ночь увидеть один из самых ужасных поступков в своей жизни по меньшей мере раз пятнадцать.
Но ведь он все это заслужил, не так ли? Во всяком случае, Альбус, как казалось Снейпу, был уверен в том, что его убийство никак не навредит душе бывшего Упивающегося смертью…
А еще была Роланда, перед которой он виноват. О да, разумеется, он никогда не давал никому повода подумать, что испытывает нечто большее, чем дружеский интерес по отношению к преподавательнице Полетов (ведь правда?), но… С тех самых пор, как Северус Снейп рассказал Волдеморту о пророчестве, тем самым поставив Лили под удар, он привык считать себя ответственным за все, а Дамблдор не спешил его разубеждать.
Когда небо за окном стало светлеть, Снейп с трудом поднялся, потирая ноющую шею.
Он не будет разговаривать с Грейнджер.
Она была достойна лучшего, чем старый убийца с неуравновешенной психикой.
Оказавшись в своей комнате, в первую очередь Северус перевесил одну из картин таким образом, чтобы она закрывала намертво приклеенную к стене газетную вырезку с портретом счастливой смеющейся Гермионы.
Субботним утром студенты пятого курса Слизерина сидели на завтраке с такими лицами, словно должны были отправиться не на дополнительное занятие, а по меньшей мере в ссылку на каторжные работы. Большинство учеников излучали в пространство такие волны жалости к самим себе, что, будь Гермиона Грейнджер чуть более мягкотелой, она обязательно отменила бы наказание.
К несчастью для проштрафившихся слизеринцев, профессор Чар была полностью сосредоточена на том, чтобы съесть хоть что-нибудь. Вчера ночью она так и не смогла заснуть, несмотря на то, что пересчитала всех овец Англии и выпила по меньшей мере сорок капель валерьянки. Проворочавшись до половины пятого утра, Гермиона сдалась и зажгла свет. Она достала из сундука старую потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке — свою первую и последнюю попытку вести дневник.
Страницы, заполненные аккуратным почерком вечной отличницы, были ломкими от большого количества наложенных заклинаний. Грейнджер вела дневник ровно два года: с момента последнего экзамена на четвертом курсе до разговора с Джинни на шестом. Как только она высказала квинтэссенцию собственных размышлений подруге, у Грейнджер моментально пропало всякое желание портить бумагу. В основном потому, что это казалось уже совершенно бесполезным.
Однако, зачем-то перечитав свои записи теперь, Гермиона расклеилась до такой степени, что искренне испугалась, увидев свое отражение в зеркале, когда пришло время собираться на завтрак. Глаза покраснели, под ними залегли глубокие тени, волосы спутались еще больше обычного.
Сначала он злился. В основном на Роланду Хуч, которая заронила в его душу зерно сомнения, что Грейнджер может испытывать к нему нечто большее, чем уважение. Разумеется, немного позже у мужчины возникла мысль, что он ведет себя, словно идиот: ведь Гермиона спасла ему жизнь, и она ходила за ним по пятам, и она смотрела на него практически всегда, и она…
Он мог бы и сам догадаться, что дело не только в диагнозе «крайняя степень гриффиндорства», который он поставил Грейнджер еще на первом курсе.
Теперь надеяться было куда проще.
И от этого было не по себе.
Ведь, в сущности, что они могли дать друг другу? Гермионе — сколько там ей лет? — двадцать или двадцать один; она слишком молода, привлекательна, умна. У нее потрясающий потенциал педагога, хотя она и ошибалась периодически. Снейп старше в два раза, и годился скорее в отцы, чем в любовники, а его внешность и характер оставляли желать лучшего. На левом предплечье так навсегда и осталась Черная метка, не позволявшая забыть о прошлом. Несмотря ни на что, он все еще считал, что не до конца искупил свою вину.
Он был Упивающимся смертью, пытал и убивал людей. Как по приказу Темного Лорда, так и в интересах Ордена.
«И ты ведь не забыл одну важную деталь, Северус? — вкрадчивый голос, словно откуда-то издалека, заставил Снейпа выпрямиться в кресле и поджать губы. — Ты ведь убил Альбуса Дамблдора».
О да, он хорошо об этом помнил. Так хорошо, что почти каждую ночь просил Мэв — или кто там отвечает за сновидения? — обеспечить ему старые добрые кошмары о собственной смерти, вместо того чтобы видеть, как директор Хогвартса падает с Астрономической башни. «Северус, пожалуйста»… — снова и снова слышал он умоляющий голос Альбуса. А затем и свою реплику в этом спектакле, сказанную до отвращения твердым тоном: «Авада Кедавра!» И мучительно долгое падение Дамлбдора.
Служители сна и не думали слушаться профессора, при этом наверняка злорадно ухмыляясь, потому что чем ближе был май, тем меньше он спал, успевая за ночь увидеть один из самых ужасных поступков в своей жизни по меньшей мере раз пятнадцать.
Но ведь он все это заслужил, не так ли? Во всяком случае, Альбус, как казалось Снейпу, был уверен в том, что его убийство никак не навредит душе бывшего Упивающегося смертью…
А еще была Роланда, перед которой он виноват. О да, разумеется, он никогда не давал никому повода подумать, что испытывает нечто большее, чем дружеский интерес по отношению к преподавательнице Полетов (ведь правда?), но… С тех самых пор, как Северус Снейп рассказал Волдеморту о пророчестве, тем самым поставив Лили под удар, он привык считать себя ответственным за все, а Дамблдор не спешил его разубеждать.
Когда небо за окном стало светлеть, Снейп с трудом поднялся, потирая ноющую шею.
Он не будет разговаривать с Грейнджер.
Она была достойна лучшего, чем старый убийца с неуравновешенной психикой.
Оказавшись в своей комнате, в первую очередь Северус перевесил одну из картин таким образом, чтобы она закрывала намертво приклеенную к стене газетную вырезку с портретом счастливой смеющейся Гермионы.
Субботним утром студенты пятого курса Слизерина сидели на завтраке с такими лицами, словно должны были отправиться не на дополнительное занятие, а по меньшей мере в ссылку на каторжные работы. Большинство учеников излучали в пространство такие волны жалости к самим себе, что, будь Гермиона Грейнджер чуть более мягкотелой, она обязательно отменила бы наказание.
К несчастью для проштрафившихся слизеринцев, профессор Чар была полностью сосредоточена на том, чтобы съесть хоть что-нибудь. Вчера ночью она так и не смогла заснуть, несмотря на то, что пересчитала всех овец Англии и выпила по меньшей мере сорок капель валерьянки. Проворочавшись до половины пятого утра, Гермиона сдалась и зажгла свет. Она достала из сундука старую потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке — свою первую и последнюю попытку вести дневник.
Страницы, заполненные аккуратным почерком вечной отличницы, были ломкими от большого количества наложенных заклинаний. Грейнджер вела дневник ровно два года: с момента последнего экзамена на четвертом курсе до разговора с Джинни на шестом. Как только она высказала квинтэссенцию собственных размышлений подруге, у Грейнджер моментально пропало всякое желание портить бумагу. В основном потому, что это казалось уже совершенно бесполезным.
Однако, зачем-то перечитав свои записи теперь, Гермиона расклеилась до такой степени, что искренне испугалась, увидев свое отражение в зеркале, когда пришло время собираться на завтрак. Глаза покраснели, под ними залегли глубокие тени, волосы спутались еще больше обычного.
Страница 19 из 47
