История исцеления

История исцеления

Свечи горят ровным пламенем, лишь изредка потрескивая или роняя на столешницу прозрачную каплю воска. Они отбрасывают яркий свет на лакированную поверхность тумбочки, и он отражается в гранёных боках в беспорядке стоящих на ней флаконов. В углах комнаты, напротив, скопился густой мрак, прочно засел под мебелью, спрятался в складках отдёрнутого полога.

У стены в кресле сидит мужчина в килте и высоких сапогах и движениями, исполненными привычной бережности, протирает тряпочкой широкое лезвие метательного ножа. Его голова с зачёсанными вверх короткими волосами низко опущена, а вся фигура скрыта в тени. Однако свет всё-таки дотягивается до него и опасливо отмечает тусклыми бликами металлические пряжки сапог, клинок, серьгу в ухе и кулон на шее.

А на ручке кресла, если приглядеться, можно увидеть крохотный живой комочек, который сладко посапывает, накрыв нос пушистым хвостом.

В постели же лежит второй человек. Он до пояса укрыт простынёй, а его пальцы с длинными обломанными ногтями крепко вцепились в подушку. Тёмно-русые с проседью волосы достают ему до лопаток, а спина его забинтована почти целиком, и в одном месте на белых бинтах медленно расплывается красное пятно. У него правильные черты лица, но оно обезображено добрым десятком оспин, которые хорошо видны в свете свечей, а искусанные губы крепко сжаты даже во сне. Наверное, ему снится что-то плохое.

В комнате тихо. Но вот неподалёку, в коридоре, раздаётся мелодичный перезвон, а за ним ― два глухих удара. После второго раненый открывает глаза.

Боль ― это мутная субстанция грязно-оранжевого цвета, которая заключена в хрустальную сферу и хранится в Отделе Тайн. Он даже знает, где конкретно: за Дверью Сущностей, в четвёртой комнате. Вернее, хранилась тогда, когда он ещё служил секретарём начальника Отдела. Что с ней сейчас, ему неведомо: во время министерской операции, вернее, министерского безумия он не попал за эту дверь, да и не очень-то о ней думал. Но сейчас он видит эту сферу так, будто она находится перед ним.

Хотел ли он смерти такой ценой или уже обезумел от отчаяния, в котором завяз как муравей в смоле? «Этот умник не нашёл ничего лучше, кроме как убить себя руками Лорда», ― сказал бы Снейп, который и сюда сунул бы свой длинный любопытный нос. Снейп, правда, никогда не кричит под Круцио, но что он знает о других пытках?

― Ты пожалееш-шь о том, что с-сказал, Августус-с, ― прошипел Лорд, поднимая палочку. И он и вправду пожалел. Пожалел уже тогда, когда ещё мог кричать, а смерть не обдавала затылок ледяным дыханием. Но, кажется, сейчас он был скорее на этом свете, чем на том. Да, помнится, у Джейка Филипсона был когда-то проект на звание Мастера: он пытался с помощью Прорицаний, Астрологии, Спиритизма и Аурографии доказать, что смерть забирает человека только в определённых точках его жизненного пути, а в остальное время и пробовать бессмысленно. Он тогда присутствовал на защите, вёл протокол, и потому запомнил положения диссертации. Но всё равно попробовал. Ведь падать ниже было больше некуда. А Джейк погиб сегодня, лежал в луже крови у дверей лавки Олливандера. И верно, нечего было соваться к Яксли ― тот угробит и не поморщится. Но Лорд всё равно казался надёжнее. На первый взгляд. На самом деле, видя, что Нагайна уже сыта, повелитель бросил его истекать кровью в тёмном зале, один на один со смертью, и только инстинкт гнал прочь из места, где всё случилось. И потому был безумный путь ползком к двери, и, наверное, кровавый след позади ― он не знал, не мог оглянуться… Мелькали чьи-то лица, в голове гулом отдавались чьи-то голоса, и сквозь этот гул пробивался голос Алекто, почему-то торжественный и вовсе не визгливый. Кажется, он испугался, что это над ним раньше времени читают заупокойные стихи, но потом понял, что ошибся. Ещё он кого-то звал, вспомнить бы, кого…

Сквозь веки сочится красноватый свет, прогоняет сон, и наконец неизвестность становится нестерпимой.

Августус Руквуд медленно открывает глаза.

Нет ничего превыше знания, кто ты и кто стоит за тобой, ― так учил его дед в те давние времена, когда он приезжал к нему на каникулы в глухую деревушку и целые дни проводил на воле, забывая про постылый дом, постылую школу и про всё на свете. Дед вот уже лет пятнадцать как покоился на чинном деревенском кладбище, а слова накрепко врезались в память, не то что вся эта школьная дребедень.

Он знал, кто он, без запинки мог перечислить родню до седьмого колена, повергая этим в шок чистокровных снобов со своего факультета, а когда однажды Мальсибер спросил его, зачем помнить своих предков, если среди них не было ни одного мага, врукопашную отделал его так, что тот неделю провалялся в Больничном крыле. Родню он, естественно, знал по отцу: мать, усталую забитую женщину, он никогда ни о чём не расспрашивал, считая ниже своего достоинства связываться с теми, кто не умеет за себя постоять.

Со стоящими за ним было сложнее.