Фандом: Гарри Поттер. Что произошло в комнате Барти после 55 главы «Четверых».
Добавить в моё избранное
28 мин, 16 сек 14960
Он, как и положено, уважал мёртвых родичей, не чувствуя особого их вмешательства в свою судьбу, а связь с живыми поддерживать не стремился. Что же до остальных, то это, скорее, он сам стоял за кем-то, возвышаясь двухметровой глыбой стальных мышц и ожидая приказа. Приказы были самые разные, но их исполнение не оставляло в душе ни малейшего следа ― работа, как и всякая другая. Магию он тоже не слишком жаловал, и не только потому, что был худшим учеником Хогвартса за последние двести лет, о чём по окончании сего благопристойного заведения его уведомили официально. Своего отношения к магии он не скрывал ещё на уроках, чем повергал учителей в форменный ужас. Особенно бесилась гриффиндорская деканша, но вскоре он плюнул и на неё, не видя в ней ни капельки того, что в умных книжках называлось солидарностью на национальной основе.
Только вот дед, когда он открыл ему, где учится, попыхтел трубкой и неожиданно сказал:
― Ну, это тоже дело, ― и больше ничего.
Последний из четырёх ножей вычищен до зеркального блеска, и он вкладывает его в ножны на поясе. Рики тихо посапывает на ручке кресла ― милое существо, при виде которого сразу что-то теплеет в груди аккурат под амулетом. Часы в коридоре бьют два ночи, и лежащий на постели Руквуд шевелится, приподнимаясь.
Сцепив пальцы, Уолден Макнейр наблюдает за ним.
Августус тяжело переводит дыхание и опирается на подламывающиеся руки. С трудом он умудряется сесть, преодолевает головокружение и, щурясь на пламя свечей, пытается понять, где он. Только сейчас он замечает, что его тело туго перетянуто бинтами, которые давят на грудь и мешают отдышаться после нехитрого, казалось бы, усилия.
Он осматривает себя и обнаруживает, что полностью голый, а простыня соскользнула с бёдер; что он сидит на кровати в чужой комнате, но внезапно ему становится всё равно. Он сидит, поставив трясущиеся руки меж разведённых колен, ― поза кошки, раненой, больной, отчаявшейся, и в этом нет ничего удивительного, ведь ещё инструктор по Анимагии на Высших Курсах Отдела Тайн говорил, что в стрессовой ситуации инстинкты анимагической формы могут воздействовать на поведение, а он не просто кошка, он ― рысь с хищной алой пастью и кисточками на кончиках ушей…
Рысь подсказывает ему, что в спокойствии комнаты таится ловушка, и он с трудом подбирается к краю кровати, едва ли не на четвереньках. И кошка оказывается права.
― Куда собрался? ― нарушает тишину комнаты спокойный бас, и больной, но всё же ещё опасный хищник мгновенно превращается в израненного беззащитного человека без острых зубов и когтей. И голос у него сиплый, сорванный криками:
― Макнейр, ты?
― Я, ― звучит ответ, и Руквуд слезящимися от света глазами вглядывается в полумрак, выделяет сидящую в кресле тёмную фигуру, отмеченную бликами света на металле.
― Ты что здесь делаешь? ― это всё еще может оказаться ловушкой, изощрённой пыткой, ведь Лорд способен на многое, изобретая наказания для своих слуг…
― Ты сам меня попросил.
― Кто, я?!
Вражду Руквуда и Макнейра можно сравнивать с враждой Поттера и Малфоя, но эти двое ничего не знают о хогвартских делах своего несостоявшегося коллеги. Однако было время, когда без поединка у них не обходилось и недели. Макнейр со свойственным ему хладнокровием уворачивался от заклятий, а потом Августус боялся ходить в одиночку по коридорам Мэнора, как раз с тех пор, как однажды несколько дней ему пришлось прятать под высоким воротом синяки, оставшиеся после удушающего захвата. Он по себе знает, что у Макнейра вырваться невозможно, а потому понимает, что хуже тет-а-тета уже ничего быть не может, ведь два дня назад он, сопротивляясь очередной взбучке за неожиданно прилетевший Ступефай, применил запрещённый приём и ударил противника коленом между ног. Рычание и ругательства было слышно на всём этаже, а Руквуд заперся в своей комнате, малодушно ожидая, что сейчас ворвётся Уолли и за него сделает выбор между жизнью и смертью. Он уже позабыл, что в их противостоянии было что-то ребяческое, вызванное скукой в запертом поместье, и подозревает, что Макнейр забыл тоже. А значит, шансов нет.
― Я просил? Не припоминаю…
«Как же меня угораздило самому себе вырыть яму?» ― тоскливо думает он, глядя, как свет отражается в начищенных носках тяжёлых сапог. А если этими-то сапогами, да по рёбрам… Нет, лучше не представлять.
Из кресла прилетает тихий смешок:
― Просил.
И всё. Никогда это клетчатое чудовище не выдаст, что у него на уме, даже лицо держит не хуже потомственных аристократов, точнее, попросту лишает его всякой мимики.
― Правда не помню.
Сказать больше нечего. Глаза уже привыкли к свету, и теперь видно, как в полумраке белеют руки, лицо и колени. Пока не двигается, уже хорошо.
― Что, даже неинтересно, какой тут из-за тебя кавардак поднялся? ― спрашивает Макнейр.
Только вот дед, когда он открыл ему, где учится, попыхтел трубкой и неожиданно сказал:
― Ну, это тоже дело, ― и больше ничего.
Последний из четырёх ножей вычищен до зеркального блеска, и он вкладывает его в ножны на поясе. Рики тихо посапывает на ручке кресла ― милое существо, при виде которого сразу что-то теплеет в груди аккурат под амулетом. Часы в коридоре бьют два ночи, и лежащий на постели Руквуд шевелится, приподнимаясь.
Сцепив пальцы, Уолден Макнейр наблюдает за ним.
Августус тяжело переводит дыхание и опирается на подламывающиеся руки. С трудом он умудряется сесть, преодолевает головокружение и, щурясь на пламя свечей, пытается понять, где он. Только сейчас он замечает, что его тело туго перетянуто бинтами, которые давят на грудь и мешают отдышаться после нехитрого, казалось бы, усилия.
Он осматривает себя и обнаруживает, что полностью голый, а простыня соскользнула с бёдер; что он сидит на кровати в чужой комнате, но внезапно ему становится всё равно. Он сидит, поставив трясущиеся руки меж разведённых колен, ― поза кошки, раненой, больной, отчаявшейся, и в этом нет ничего удивительного, ведь ещё инструктор по Анимагии на Высших Курсах Отдела Тайн говорил, что в стрессовой ситуации инстинкты анимагической формы могут воздействовать на поведение, а он не просто кошка, он ― рысь с хищной алой пастью и кисточками на кончиках ушей…
Рысь подсказывает ему, что в спокойствии комнаты таится ловушка, и он с трудом подбирается к краю кровати, едва ли не на четвереньках. И кошка оказывается права.
― Куда собрался? ― нарушает тишину комнаты спокойный бас, и больной, но всё же ещё опасный хищник мгновенно превращается в израненного беззащитного человека без острых зубов и когтей. И голос у него сиплый, сорванный криками:
― Макнейр, ты?
― Я, ― звучит ответ, и Руквуд слезящимися от света глазами вглядывается в полумрак, выделяет сидящую в кресле тёмную фигуру, отмеченную бликами света на металле.
― Ты что здесь делаешь? ― это всё еще может оказаться ловушкой, изощрённой пыткой, ведь Лорд способен на многое, изобретая наказания для своих слуг…
― Ты сам меня попросил.
― Кто, я?!
Вражду Руквуда и Макнейра можно сравнивать с враждой Поттера и Малфоя, но эти двое ничего не знают о хогвартских делах своего несостоявшегося коллеги. Однако было время, когда без поединка у них не обходилось и недели. Макнейр со свойственным ему хладнокровием уворачивался от заклятий, а потом Августус боялся ходить в одиночку по коридорам Мэнора, как раз с тех пор, как однажды несколько дней ему пришлось прятать под высоким воротом синяки, оставшиеся после удушающего захвата. Он по себе знает, что у Макнейра вырваться невозможно, а потому понимает, что хуже тет-а-тета уже ничего быть не может, ведь два дня назад он, сопротивляясь очередной взбучке за неожиданно прилетевший Ступефай, применил запрещённый приём и ударил противника коленом между ног. Рычание и ругательства было слышно на всём этаже, а Руквуд заперся в своей комнате, малодушно ожидая, что сейчас ворвётся Уолли и за него сделает выбор между жизнью и смертью. Он уже позабыл, что в их противостоянии было что-то ребяческое, вызванное скукой в запертом поместье, и подозревает, что Макнейр забыл тоже. А значит, шансов нет.
― Я просил? Не припоминаю…
«Как же меня угораздило самому себе вырыть яму?» ― тоскливо думает он, глядя, как свет отражается в начищенных носках тяжёлых сапог. А если этими-то сапогами, да по рёбрам… Нет, лучше не представлять.
Из кресла прилетает тихий смешок:
― Просил.
И всё. Никогда это клетчатое чудовище не выдаст, что у него на уме, даже лицо держит не хуже потомственных аристократов, точнее, попросту лишает его всякой мимики.
― Правда не помню.
Сказать больше нечего. Глаза уже привыкли к свету, и теперь видно, как в полумраке белеют руки, лицо и колени. Пока не двигается, уже хорошо.
― Что, даже неинтересно, какой тут из-за тебя кавардак поднялся? ― спрашивает Макнейр.
Страница 2 из 8
