Фандом: Отблески Этерны. Касательная — это прямая, имеющая общую точку с кривой, но не пересекающая её.
Добавить в моё избранное
36 мин, 30 сек 15439
Алисия Престон у них, и Леонард наверняка тоже.
— Почему ты так уверен? — Аларкон, секунду подумав, отставил в сторону папки с текущими делами и запустил полицейскую базу данных в компьютере.
— Они взяли у меня анализ крови. Кому вообще нужен анализ крови в тату-салоне?
— … И это что, всё? Все твои аргументы? — возмутился Филипп.
— Не все, я тут подслушал пару разговоров и спёр кое-какие документы… В общем, у них есть склад где-то на окраине города, думаю, думаю, там они всех и держат…
— Зачем? — Аларкон быстро прикинул в уме все возможные варианты и выбрал самый вероятный: — Нелегальная пересадка органов?
— Скорее всего. Так что там насчёт группы захвата?
Филипп устало размял пальцами виски, но предчувствие надвигающихся неприятностей от этого никуда не исчезло.
— Рохелио, ты же понимаешь, что просто так нам группу захвата никто не даст, даже если Альмейда поверит тебе на слово? Нужны веские доказательства, иначе наши действия будут считаться противозаконными.
— Придумай что-нибудь, времени мало, надо торопиться, — заметно повеселевшим голосом отозвался Бешеный. Если Аларкон сказал «нам», значит, уже вовсю думает над решением проблемы, а не пытается убедить напарника отказаться от задуманного.
— Почему? Что изменится от того, что мы передадим наводку 35-му участку и дадим им сделать свою работу? — ворчливо отозвался Филипп. — Дай мне адрес этого салона, посмотрю, что у нас есть на его владельца.
— Сейчас скину. Я не знаю, почему, просто предчувствие.
— Понял. Глаз с них не спускай, если что нароешь — дай знать, — Аларкон тяжело вздохнул и окончательно убрал со стола папки с официальными расследованиями. Знал он эти вальдесовы предчувствия. Жаль только, что на суде их в качестве доказательств не принимали.
— Спасибо, Липпе, — искренне улыбнулся Ротгер перед тем, как повесить трубку.
Плотину прорвало следующим же утром. Олаф и Адольф мирно позавтракали, обсуждая план действий на оставшееся до рейса время, затем Шнееталь упаковывал вещи, а Кальдмеер передавал сувениры для дриксенских — а других у него и не было — друзей, и всё шло замечательно, пока Адольф, упаковывая последний сувенир в сумку, не заявил:
— Почему бы тебе не вернуться обратно?
— Ты ведь прекрасно знаешь, почему, — Олаф тяжело сел на диван, избегая смотреть другу в глаза.
Шнееталь сердито дёрнул молнию на сумке и рявкнул:
— Знаю, но твои причины, если подумать, яйца выеденного не стоят! Ты не виноват в том, что случилось, это был технический сбой, такое случается!
— Не в мою смену! — Олаф очень редко повышал на кого-то голос, так что Шнееталь мог бы даже собой гордиться, если бы не был так зол. — Я должен был всё проверить, прежде чем начинать оперировать человека, обречённого на верную смерть под моим ножом!
— Ты так говоришь, как будто ты убил его!
— Так оно и было!
— Нет, не было! Система вышла из строя, ты не виноват в этом, ты всё делал правильно, — Шнееталь на минуту замолчал, а затем продолжил уже куда более спокойным, почти просящим тоном: — Олаф, ты был лучшим хирургом в нашей клинике, люди в очередь становились, чтобы к тебе на операцию попасть, ты не можешь позволить одной ошибке поставить крест на всей твоей карьере!
— Моя блестящая карьера не стоит отнятых человеческих жизней, — упрямо отозвался Кальдмеер. — Тем более — детских…
— Ты — врач, блестящий хирург, твой долг — помогать людям, а не сидеть и упиваться самобичеванием.
— Я помогаю людям, — Олаф чуть иронично изогнул одну бровь. Адольф хорошо знал этот взгляд. Он означал, что его лучший друг будет стоять на своём до конца, какие бы аргументы ему ни приводили.
— Да, конечно. В травмпункте, — горько бросил Шнееталь. — Это не твой уровень, и ты это знаешь. Решил сам себя наказать, раз уж медицинскую дисциплинарную комиссию так и не собрали?
Вместо ответа Кальдмеер молча вытянул вперёд правую руку с зажатым в ней на манер медицинского скальпеля карандашом. С другими предметами в руке такого эффекта не наблюдалось — иначе Адольф заметил бы раньше — но именно в таком положении пальцев рука заметно подрагивала. Недостаточно, чтобы это отражалось на выполнении любых действий с крупными и мелкими предметами в руках. Смертельно, если эти действия были связаны с оперативным вмешательством в человеческое тело.
— Я не могу больше оперировать, — спокойно припечатал Олаф.
— Это психосоматика, — отозвался Адольф, хотя уже понял, что спор безнадёжно проигран.
— Знаю. Но она не проходит.
Спрашивать о посещении психотерапевта было, понятное дело, бессмысленно. Видеть прежде такого уверенного в себе и деятельного руководителя хирургическим отделением крупной клиники сдавшимся, замкнувшимся в себе, находящимся в состоянии глубокой депрессии бесплатным доктором из травмпункта — было и вовсе невыносимо.
— Почему ты так уверен? — Аларкон, секунду подумав, отставил в сторону папки с текущими делами и запустил полицейскую базу данных в компьютере.
— Они взяли у меня анализ крови. Кому вообще нужен анализ крови в тату-салоне?
— … И это что, всё? Все твои аргументы? — возмутился Филипп.
— Не все, я тут подслушал пару разговоров и спёр кое-какие документы… В общем, у них есть склад где-то на окраине города, думаю, думаю, там они всех и держат…
— Зачем? — Аларкон быстро прикинул в уме все возможные варианты и выбрал самый вероятный: — Нелегальная пересадка органов?
— Скорее всего. Так что там насчёт группы захвата?
Филипп устало размял пальцами виски, но предчувствие надвигающихся неприятностей от этого никуда не исчезло.
— Рохелио, ты же понимаешь, что просто так нам группу захвата никто не даст, даже если Альмейда поверит тебе на слово? Нужны веские доказательства, иначе наши действия будут считаться противозаконными.
— Придумай что-нибудь, времени мало, надо торопиться, — заметно повеселевшим голосом отозвался Бешеный. Если Аларкон сказал «нам», значит, уже вовсю думает над решением проблемы, а не пытается убедить напарника отказаться от задуманного.
— Почему? Что изменится от того, что мы передадим наводку 35-му участку и дадим им сделать свою работу? — ворчливо отозвался Филипп. — Дай мне адрес этого салона, посмотрю, что у нас есть на его владельца.
— Сейчас скину. Я не знаю, почему, просто предчувствие.
— Понял. Глаз с них не спускай, если что нароешь — дай знать, — Аларкон тяжело вздохнул и окончательно убрал со стола папки с официальными расследованиями. Знал он эти вальдесовы предчувствия. Жаль только, что на суде их в качестве доказательств не принимали.
— Спасибо, Липпе, — искренне улыбнулся Ротгер перед тем, как повесить трубку.
Плотину прорвало следующим же утром. Олаф и Адольф мирно позавтракали, обсуждая план действий на оставшееся до рейса время, затем Шнееталь упаковывал вещи, а Кальдмеер передавал сувениры для дриксенских — а других у него и не было — друзей, и всё шло замечательно, пока Адольф, упаковывая последний сувенир в сумку, не заявил:
— Почему бы тебе не вернуться обратно?
— Ты ведь прекрасно знаешь, почему, — Олаф тяжело сел на диван, избегая смотреть другу в глаза.
Шнееталь сердито дёрнул молнию на сумке и рявкнул:
— Знаю, но твои причины, если подумать, яйца выеденного не стоят! Ты не виноват в том, что случилось, это был технический сбой, такое случается!
— Не в мою смену! — Олаф очень редко повышал на кого-то голос, так что Шнееталь мог бы даже собой гордиться, если бы не был так зол. — Я должен был всё проверить, прежде чем начинать оперировать человека, обречённого на верную смерть под моим ножом!
— Ты так говоришь, как будто ты убил его!
— Так оно и было!
— Нет, не было! Система вышла из строя, ты не виноват в этом, ты всё делал правильно, — Шнееталь на минуту замолчал, а затем продолжил уже куда более спокойным, почти просящим тоном: — Олаф, ты был лучшим хирургом в нашей клинике, люди в очередь становились, чтобы к тебе на операцию попасть, ты не можешь позволить одной ошибке поставить крест на всей твоей карьере!
— Моя блестящая карьера не стоит отнятых человеческих жизней, — упрямо отозвался Кальдмеер. — Тем более — детских…
— Ты — врач, блестящий хирург, твой долг — помогать людям, а не сидеть и упиваться самобичеванием.
— Я помогаю людям, — Олаф чуть иронично изогнул одну бровь. Адольф хорошо знал этот взгляд. Он означал, что его лучший друг будет стоять на своём до конца, какие бы аргументы ему ни приводили.
— Да, конечно. В травмпункте, — горько бросил Шнееталь. — Это не твой уровень, и ты это знаешь. Решил сам себя наказать, раз уж медицинскую дисциплинарную комиссию так и не собрали?
Вместо ответа Кальдмеер молча вытянул вперёд правую руку с зажатым в ней на манер медицинского скальпеля карандашом. С другими предметами в руке такого эффекта не наблюдалось — иначе Адольф заметил бы раньше — но именно в таком положении пальцев рука заметно подрагивала. Недостаточно, чтобы это отражалось на выполнении любых действий с крупными и мелкими предметами в руках. Смертельно, если эти действия были связаны с оперативным вмешательством в человеческое тело.
— Я не могу больше оперировать, — спокойно припечатал Олаф.
— Это психосоматика, — отозвался Адольф, хотя уже понял, что спор безнадёжно проигран.
— Знаю. Но она не проходит.
Спрашивать о посещении психотерапевта было, понятное дело, бессмысленно. Видеть прежде такого уверенного в себе и деятельного руководителя хирургическим отделением крупной клиники сдавшимся, замкнувшимся в себе, находящимся в состоянии глубокой депрессии бесплатным доктором из травмпункта — было и вовсе невыносимо.
Страница 8 из 11
