Фандом: Ориджиналы. Необходима большая смелость, чтобы противостоять своим врагам, но гораздо большая, чтобы пойти наперекор другу.
Добавить в моё избранное
5 мин, 9 сек 15448
Лидия угрюмо страдает у окна. Она ненавидит себя за слабость, но ничего не может сделать. Хосе становится все хуже и хуже, лекарства помогают все меньше, а у нее остается только надежда, да и та с трудом балансирует на краю пропасти.
— Что ты делаешь? — шипит знакомый, но так изменившийся голос, и Лидия оборачивается, невольно содрогаясь. Как далеко он подался, как пострадали его связки! Бедный, несчастный Хосе, прекрасно понимающий, что находится на пороге смерти, и от этого такой величественный!
Больной с трудом, хватаясь за стены, подходит к подоконнику и останавливается, тяжело дыша. Смотрит на Лидию измученными глазами побитой собаки и молчит, не в силах выговорить хоть слово. Та отворачивается, пытаясь скрыть слезы. Она не может их остановить. В натруженном горле стоит комок чего-то тяжелого, склизкого и горького и не желает уходить. Она отдала бы все, только чтобы Господь послал ей мужества выдержать пытку, которой она подвергается, глядя на друга.
А тот медленно наклоняется вперед, ниже и ниже к подоконнику, задыхаясь от боли. Лидия бросается к нему, обнимает, гладит по волосам, перебирает поредевшие пряди, кажется, даже целует… Если бы она знала давнюю присказку «У кошки заболи, у собаки заболи»…, она бы наверняка ее использовала, но мать никогда не считала нужным нянчиться с детьми… Грудь сдавливает от жалости и безграничного страдания, и она плачет открыто, вместе с больным, не стесняясь своих слез.
Но вот приступ кончается, Хосе обессиленно опускается на низкий подоконник и съеживается. Непомерно длинная, тощая шея выглядывает из широкого ворота казенной рубашки, голова трясется от слабости, руки, в немом страдании тянущиеся к Лидии, дрожат. Он хрупок до ужаса, этот в прошлом цветущий человек. Ему недавно исполнилось пятьдесят четыре, всего лишь полжизни за плечами, но выглядит он на все семьдесят. Он постарел, осунулся; вряд ли кто-нибудь из любителей оперы узнает его на улице.
— Больно, Ли, больно… — шепчет он, и женщина прикусывает губу, чтобы не разреветься в голос. Бедный, бедный Хосе…
— Не бедный… — возражает он, и Лидия запоздало понимает, что произнесла вслух последнюю фразу. — Богатый… У меня есть ты, есть Эмилия, есть внуки… Разве обладать всем этим значит быть бедным?
— Вам больно, — возражает она, и слезы снова появляются у нее на глазах. Он с трудом поднимает руку, вытирает капельки шершавым, шелушащимся пальцем, и она замолкает, опустив голову. На сером халате быстро появляются темные пятна: непослушные слезы текут на нос, собираются там мутноватой каплей и падают на ткань.
— О! — неожиданно восклицает она. — Если бы я могла что-то сделать!
— Ты можешь кое-что сделать! — возбужденно шепчет Хосе. Глаза его неожиданно разгораются страшноватым светом решимости, и Лидия испуганно отступает к стене. — Помоги мне выйти на улицу! Охрана не выпускает больных в одиночку, а сестрички или сиделка не дают. Я не выходил уже несколько недель, Ли! — он кашляет, подносит платок к губам, и женщина со страхом видит на белоснежной ткани кровяное пятно. — Я прошу тебя! Пожалуйста!
Он неожиданно поднимается на ноги, без видимых усилий направляясь к ней. Лидия вжимается в стену, зажмуривается, чтобы не видеть этого сумасшедшего взгляда, прожигающего ее насквозь.
Руки Хосе цепляются за запястье, она неожиданно понимает, что у него жар, и вдруг вспоминает разговор медсестры и врача, нечаянно подслушанный ею в коридоре. Они говорили, что лихорадка погубит, сожжет, что он сгорит, снедаемый безумием, что надо сбить температуру, прежде чем она наделает дел.
— Хосе, — говорит она четко, в глубине души молясь, чтобы голос не подвел и не задрожал, — Хосе, успокойтесь. Сейчас вы позволите мне отвести вас туда, куда вам надо. Не куда вы хотите, а куда вам надо, слышите? Молодец… — Она ласково берет его за руку, слегка дует в горячий лоб и медленно ведет к кровати. — Ложитесь, Хосе. Недавно был обед; сосните часок. Если хотите, я могу спеть вам… Вот так…
Она чуть было не добавляет «хороший мальчик», но вовремя сдерживается, сообразив, что это было бы фамильярностью. Затихший Хосе беспрекословно садится на постель, и силы покидают его. Он с трудом забирается под одеяло и опускает голову на подушку.
— Воздуха, воздуха, — шепчет он, тяжело дыша. Лидия проворно открывает окно, и в палату врывается студеный декабрьский ветер.
— На улице сейчас слишком холодно, Хосе, — говорит она, возвращаясь на место. — Мы обязательно выйдем погулять, как только станет чуть теплее. Вы не выдержите резкой смены температур. Понимаете? Не надо сердиться на меня, право…
Она снова дует ему в лоб, тихо присвистывая, и, повинуясь порыву, быстро обнимает за голову, утыкаясь лицом в волосы. Они, мягкие на ощупь, приятно пахнут подсолнечным маслом, и она на мгновение представляет большой белый дом, двор, девчонку в драном красном пальто, юношу-интеллигента, большую старую собаку и запах жареных лепешек, доносящийся из окон какой-то квартиры.
— Что ты делаешь? — шипит знакомый, но так изменившийся голос, и Лидия оборачивается, невольно содрогаясь. Как далеко он подался, как пострадали его связки! Бедный, несчастный Хосе, прекрасно понимающий, что находится на пороге смерти, и от этого такой величественный!
Больной с трудом, хватаясь за стены, подходит к подоконнику и останавливается, тяжело дыша. Смотрит на Лидию измученными глазами побитой собаки и молчит, не в силах выговорить хоть слово. Та отворачивается, пытаясь скрыть слезы. Она не может их остановить. В натруженном горле стоит комок чего-то тяжелого, склизкого и горького и не желает уходить. Она отдала бы все, только чтобы Господь послал ей мужества выдержать пытку, которой она подвергается, глядя на друга.
А тот медленно наклоняется вперед, ниже и ниже к подоконнику, задыхаясь от боли. Лидия бросается к нему, обнимает, гладит по волосам, перебирает поредевшие пряди, кажется, даже целует… Если бы она знала давнюю присказку «У кошки заболи, у собаки заболи»…, она бы наверняка ее использовала, но мать никогда не считала нужным нянчиться с детьми… Грудь сдавливает от жалости и безграничного страдания, и она плачет открыто, вместе с больным, не стесняясь своих слез.
Но вот приступ кончается, Хосе обессиленно опускается на низкий подоконник и съеживается. Непомерно длинная, тощая шея выглядывает из широкого ворота казенной рубашки, голова трясется от слабости, руки, в немом страдании тянущиеся к Лидии, дрожат. Он хрупок до ужаса, этот в прошлом цветущий человек. Ему недавно исполнилось пятьдесят четыре, всего лишь полжизни за плечами, но выглядит он на все семьдесят. Он постарел, осунулся; вряд ли кто-нибудь из любителей оперы узнает его на улице.
— Больно, Ли, больно… — шепчет он, и женщина прикусывает губу, чтобы не разреветься в голос. Бедный, бедный Хосе…
— Не бедный… — возражает он, и Лидия запоздало понимает, что произнесла вслух последнюю фразу. — Богатый… У меня есть ты, есть Эмилия, есть внуки… Разве обладать всем этим значит быть бедным?
— Вам больно, — возражает она, и слезы снова появляются у нее на глазах. Он с трудом поднимает руку, вытирает капельки шершавым, шелушащимся пальцем, и она замолкает, опустив голову. На сером халате быстро появляются темные пятна: непослушные слезы текут на нос, собираются там мутноватой каплей и падают на ткань.
— О! — неожиданно восклицает она. — Если бы я могла что-то сделать!
— Ты можешь кое-что сделать! — возбужденно шепчет Хосе. Глаза его неожиданно разгораются страшноватым светом решимости, и Лидия испуганно отступает к стене. — Помоги мне выйти на улицу! Охрана не выпускает больных в одиночку, а сестрички или сиделка не дают. Я не выходил уже несколько недель, Ли! — он кашляет, подносит платок к губам, и женщина со страхом видит на белоснежной ткани кровяное пятно. — Я прошу тебя! Пожалуйста!
Он неожиданно поднимается на ноги, без видимых усилий направляясь к ней. Лидия вжимается в стену, зажмуривается, чтобы не видеть этого сумасшедшего взгляда, прожигающего ее насквозь.
Руки Хосе цепляются за запястье, она неожиданно понимает, что у него жар, и вдруг вспоминает разговор медсестры и врача, нечаянно подслушанный ею в коридоре. Они говорили, что лихорадка погубит, сожжет, что он сгорит, снедаемый безумием, что надо сбить температуру, прежде чем она наделает дел.
— Хосе, — говорит она четко, в глубине души молясь, чтобы голос не подвел и не задрожал, — Хосе, успокойтесь. Сейчас вы позволите мне отвести вас туда, куда вам надо. Не куда вы хотите, а куда вам надо, слышите? Молодец… — Она ласково берет его за руку, слегка дует в горячий лоб и медленно ведет к кровати. — Ложитесь, Хосе. Недавно был обед; сосните часок. Если хотите, я могу спеть вам… Вот так…
Она чуть было не добавляет «хороший мальчик», но вовремя сдерживается, сообразив, что это было бы фамильярностью. Затихший Хосе беспрекословно садится на постель, и силы покидают его. Он с трудом забирается под одеяло и опускает голову на подушку.
— Воздуха, воздуха, — шепчет он, тяжело дыша. Лидия проворно открывает окно, и в палату врывается студеный декабрьский ветер.
— На улице сейчас слишком холодно, Хосе, — говорит она, возвращаясь на место. — Мы обязательно выйдем погулять, как только станет чуть теплее. Вы не выдержите резкой смены температур. Понимаете? Не надо сердиться на меня, право…
Она снова дует ему в лоб, тихо присвистывая, и, повинуясь порыву, быстро обнимает за голову, утыкаясь лицом в волосы. Они, мягкие на ощупь, приятно пахнут подсолнечным маслом, и она на мгновение представляет большой белый дом, двор, девчонку в драном красном пальто, юношу-интеллигента, большую старую собаку и запах жареных лепешек, доносящийся из окон какой-то квартиры.
Страница 1 из 2
