Фандом: Гарри Поттер. Если я что-то и усвоил за этот месяц, так это то, что есть только два способа помочь — сходить с ума вместе с ней или просто не мешать.
Добавить в моё избранное
9 мин, 55 сек 13442
— Спасибо, что разрешил остаться, — говорит Парвати, наконец отрывая взгляд от больших механических часов, примостившихся между глухо гудящим холодильником и дверным косяком. Все маггловские вещи и приборы, которые я сумел втащить через порог, были немедленно обласканы благим матом Вальбурги, именно потому я обожаю каждую лишнюю мелочь, которую вписал в мрачный интерьер дома двенадцать на площади Гримо. Миссис Блэк из тех людей, кто, протестуя, пробуждает во мне неведомое желание делать все в точности до наоборот.
Последней такой была Амбридж.
— Да ладно. Пустяки, — отзываюсь я непринужденно, хотя и думаю о том, что мне было нелегко пустить постороннего в то единственное место, где меня не достает пресса, где спину не жгут пристальные взгляды, где не приходится прислушиваться к шепоткам, повторяющим мое имя с трепетом и до смерти надоевшим восхищением.
Но это же Парвати, моя хорошая школьная знакомая, только что вынырнувшая из-под нещадного сентябрьского ливня, пряно пахнущая корицей и какими-то индийскими специями. С ее мягкой теплой кожей и необычно сильным для хрупкого телосложения рукопожатием. И с абсолютно равнодушным взглядом больших карих глаз, который окончательно убеждает меня в том, что Парвати не принесет за собой ни ненужного мне шума, ни неуместного веселья, ни лишних забот.
Она не меньше, чем я, устала от внимания и проблем, порожденных человеческим любопытством.
— У тебя здесь мило. Такой… Винтаж, — Патил мельком оглядывает кухню, явно не замечая того, что комментирует.
Полупустая бутылка сливочного «Эфеса» одиноко стоит на пыльной тумбочке: пиво уже безвкусное, пресное и противно горячее. Парвати берет бутылку, смотрит на просвет и прикладывается к горлышку, без единого признака отвращения на лице допивая мутную бодягу недельной давности. Наверное, потеря ощущения каких-либо вкусов сопутствует потере сестры.
Равнодушно пожимаю плечами, оглядывая Парвати с головы до ног. На ней короткий черно-белый клетчатый сарафан, промокший под дождем насквозь, цветные чулки обхватывают ее тощие ноги до самых коленок. Блестящие черные волосы чуть вьются от влажности и достают аж до поясницы — я не представляю, после извечного гнезда на голове Гермионы, как она за ними ухаживает и не сходит при этом с ума. Хотя про ее ментальное благополучие сложно сказать что-либо определенное.
В носу у Патил пирсинг-колечко, которое отдается тихим присвистом при ее мерных вдохах. На правом запястье — татуировка, настоящая и вопиюще яркая, выведенные тонким шрифтом мантры покоя «шанти». Парвати рассказывала об этом еще на Святочном балу, а я от нечего делать запомнил.
— Мне просто не к кому сейчас идти, — говорит Парвати флегматично, возвращая пустую бутылку на место. Она кладет рядом так и не использованный зонт и на мгновение задерживает на тумбочке узкую ладонь, чтобы собрать пальцами пыль и с задумчивым видом растереть между большим и указательным. Впервые при чьем-то нечаянном визите мне не стыдно за грязь и разруху. Парвати же плевать, будь это место хоть барахолкой из Лютного. — В квартире, где мы жили с Падмой, как-то жутко. Друзья избегают меня, потому что мы как бы одинаковые внешне. Были, — Парвати качает головой и убедительно изображает на лице брезгливое возмущение. — Ужас, наверное, как будто инфернала встретил на улице. Знаешь, что еще ужасно? В зеркало смотреться.
— А родители? — я это спрашиваю не потому, что хочу ее спровадить, а потому, что мне действительно не все равно, и Парвати, кажется, это понимает. По крайней мере, мне хочется так думать.
— Меня они видеть не могут, сразу ударяются в слезы, — фыркает она злобно. — Они молятся Ганеше и стараются не думать обо мне.
Я удивленно вздергиваю брови.
— Разве религия и магия совместимы? — уточняю недоверчиво. Парвати приподнимает один уголок губ, но это похоже на улыбку не больше, чем мои вопросы на милую ничего не значащую болтовню. Любой другой на ее месте уже врезал бы мне, но моя бестактность никак Парвати не трогает.
— Для некоторых вера и волшебство совсем не исключают друг друга, — отвечает Патил ровно. — Для моих родителей это как две стороны одной монеты. Ты удивишься, когда узнаешь, сколько ужасных вещей религия готова оправдать. Даже смерть Падмы, — она без единой эмоции в тоне роняет: — воля богов.
У меня вырывается нервный смешок.
— Да бред же.
— Не то слово, — хрипло отвечает Парвати и поворачивается к кухонным стеллажам. В коридоре просыпается строптивая Вальбурга и с новыми силами принимается поливать грязью меня, Парвати, и наши семьи до десятого колена. — Найдется что покрепче?
— Она не плачет? Тебя не достает? — спрашивает Рон, крутясь на своем кресле перед рабочим столом и бестолково задирая голову к потолку. На его лбу собираются три глубокие хмурые морщины, когда он дополняет свой невразумительный вопрос: — В смысле, она горюет? Оплакивает сестру?
Последней такой была Амбридж.
— Да ладно. Пустяки, — отзываюсь я непринужденно, хотя и думаю о том, что мне было нелегко пустить постороннего в то единственное место, где меня не достает пресса, где спину не жгут пристальные взгляды, где не приходится прислушиваться к шепоткам, повторяющим мое имя с трепетом и до смерти надоевшим восхищением.
Но это же Парвати, моя хорошая школьная знакомая, только что вынырнувшая из-под нещадного сентябрьского ливня, пряно пахнущая корицей и какими-то индийскими специями. С ее мягкой теплой кожей и необычно сильным для хрупкого телосложения рукопожатием. И с абсолютно равнодушным взглядом больших карих глаз, который окончательно убеждает меня в том, что Парвати не принесет за собой ни ненужного мне шума, ни неуместного веселья, ни лишних забот.
Она не меньше, чем я, устала от внимания и проблем, порожденных человеческим любопытством.
— У тебя здесь мило. Такой… Винтаж, — Патил мельком оглядывает кухню, явно не замечая того, что комментирует.
Полупустая бутылка сливочного «Эфеса» одиноко стоит на пыльной тумбочке: пиво уже безвкусное, пресное и противно горячее. Парвати берет бутылку, смотрит на просвет и прикладывается к горлышку, без единого признака отвращения на лице допивая мутную бодягу недельной давности. Наверное, потеря ощущения каких-либо вкусов сопутствует потере сестры.
Равнодушно пожимаю плечами, оглядывая Парвати с головы до ног. На ней короткий черно-белый клетчатый сарафан, промокший под дождем насквозь, цветные чулки обхватывают ее тощие ноги до самых коленок. Блестящие черные волосы чуть вьются от влажности и достают аж до поясницы — я не представляю, после извечного гнезда на голове Гермионы, как она за ними ухаживает и не сходит при этом с ума. Хотя про ее ментальное благополучие сложно сказать что-либо определенное.
В носу у Патил пирсинг-колечко, которое отдается тихим присвистом при ее мерных вдохах. На правом запястье — татуировка, настоящая и вопиюще яркая, выведенные тонким шрифтом мантры покоя «шанти». Парвати рассказывала об этом еще на Святочном балу, а я от нечего делать запомнил.
— Мне просто не к кому сейчас идти, — говорит Парвати флегматично, возвращая пустую бутылку на место. Она кладет рядом так и не использованный зонт и на мгновение задерживает на тумбочке узкую ладонь, чтобы собрать пальцами пыль и с задумчивым видом растереть между большим и указательным. Впервые при чьем-то нечаянном визите мне не стыдно за грязь и разруху. Парвати же плевать, будь это место хоть барахолкой из Лютного. — В квартире, где мы жили с Падмой, как-то жутко. Друзья избегают меня, потому что мы как бы одинаковые внешне. Были, — Парвати качает головой и убедительно изображает на лице брезгливое возмущение. — Ужас, наверное, как будто инфернала встретил на улице. Знаешь, что еще ужасно? В зеркало смотреться.
— А родители? — я это спрашиваю не потому, что хочу ее спровадить, а потому, что мне действительно не все равно, и Парвати, кажется, это понимает. По крайней мере, мне хочется так думать.
— Меня они видеть не могут, сразу ударяются в слезы, — фыркает она злобно. — Они молятся Ганеше и стараются не думать обо мне.
Я удивленно вздергиваю брови.
— Разве религия и магия совместимы? — уточняю недоверчиво. Парвати приподнимает один уголок губ, но это похоже на улыбку не больше, чем мои вопросы на милую ничего не значащую болтовню. Любой другой на ее месте уже врезал бы мне, но моя бестактность никак Парвати не трогает.
— Для некоторых вера и волшебство совсем не исключают друг друга, — отвечает Патил ровно. — Для моих родителей это как две стороны одной монеты. Ты удивишься, когда узнаешь, сколько ужасных вещей религия готова оправдать. Даже смерть Падмы, — она без единой эмоции в тоне роняет: — воля богов.
У меня вырывается нервный смешок.
— Да бред же.
— Не то слово, — хрипло отвечает Парвати и поворачивается к кухонным стеллажам. В коридоре просыпается строптивая Вальбурга и с новыми силами принимается поливать грязью меня, Парвати, и наши семьи до десятого колена. — Найдется что покрепче?
— Она не плачет? Тебя не достает? — спрашивает Рон, крутясь на своем кресле перед рабочим столом и бестолково задирая голову к потолку. На его лбу собираются три глубокие хмурые морщины, когда он дополняет свой невразумительный вопрос: — В смысле, она горюет? Оплакивает сестру?
Страница 1 из 3
