Фандом: Доктор Кто, Мастер и Маргарита. — Нравятся вам мои цветы? — Нет. Некоторые вещи невозможно забыть, даже когда забыто всё остальное.
Добавить в моё избранное
47 мин, 7 сек 2903
— Оно никогда не настанет! — вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. А затем, снова понизив голос, спросил: — Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?
— Я верю в то, что в мире много чудесного, — ответил Иешуа. — И если это было создано богом, в него я тоже верю.
— Так помолись ему… Впрочем, — здесь голос Пилата сел, — это всё равно не поможет. Жены нет? — почему-то тоскливо спросил он, сам не понимая, что с ним происходит.
— Нет, я один.
— Ненавистный город… — вдруг пробормотал прокуратор и передёрнул плечами, словно озяб.
— А ты бы меня отпустил, игемон, — неожиданно попросил арестант и голос его стал тревожен. — Я вижу, меня хотят убить.
Лицо Пилата исказилось короткой судорогой, он обратил к Иешуа воспалённые, в красных жилках белки глаз:
— Ты полагаешь, римский прокуратор отпустит того, кто говорил то, что сказал ты? К чему? Чтобы занять твоё место? Ты…
Он вспомнил странную иронию во взгляде Иешуа и хотел сказать: «Ты сам этого хотел, и ты это получил», — но в последний момент сдержался.
— Не слова больше! И если с этого момента ты заговоришь хоть с кем-то — берегись!
— Игемон…
— Молчать! — вскричал прокуратор и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. — Стража, ко мне!
Боль сводила с ума. А ещё — глухая тоска и невероятное одиночество, поселившиеся в душе Пилата с того момента, как он впервые увидел арестованного, и натянувшиеся, будто тугие струны, с часа, когда подписал он приговор. Будто мысль, застрявшая на кончике языка, что-то сверлило его память, выворачивая наизнанку. Что-то не до конца забытое и не до конца запомнившееся. Важное.
Имевшее отношение к высоким, будто горные шпили, изломанным башням неизвестного города. А ещё — к бессмертию.
Понтий Пилат, уступая искушению, погрузил голову в прохладные струи фонтана и замер. Открыл глаза, не обращая внимания на стекавшую по лбу и подбородку воду. Вдруг, сквозь тусклую водяную завесу, ему почудился какой-то отблеск. Пилат обошёл фонтан кругом и присел на корточки. В пыли, возле куста кипариса валялся маленький тусклый медальон.
Пилат подцепил крышку висевшим у пояса ножом и попытался открыть. На мгновение что-то сверкнуло золотым — и он выронил нож, схватившись обеими руками за голову. Поток обрушившихся на него голосов, шептавших, стонавших, заливавшихся безумным хохотом — заставил несгибаемого прокуратора пошатнуться и присесть на край каменной чаши фонтана.
Теперь он почему-то знал, что эта вещь принадлежала бродячему философу Га-Ноцри. И что если вернуть её ему… если вернуть… всё будет правильно. Медальон буквально жёг руки, побуждая вернуть его владельцу. Скорее. Немедленно.
— Поздно… — прошептал Пилат, вспоминая, что именно сегодня мучения философа должны были прекратить. По его же, Пилата, приказу.
Возможно, теперь Га-Ноцри уже снят с креста и приготовлен к погребению кем-то из своих безумных почитателей.
Но медальон надо вернуть. Пилат не мог понять, откуда взялась эта лихорадочная, безумная потребность, но противиться ей был не способен. Он едва не вышел сейчас же в ночь, не сменив плаща и не кликнув охраны. Но всё же заставил себя успокоиться и поразмыслить спокойно. Если уж направить стопы в сторону погребальных камер, выдолбленных в скалах, то сделать это надо было тайно и тихо. Плох тот военачальник, что не умеет приковать к себе внимания, стоя перед войском. Но плох и тот, что не сумеет скрыться от любопытных взоров, если пожелает…
Спустя полчаса, закутанный в неприметный тёмный плащ с капюшоном и сопровождаемый тихим, как тень, охранником (лучшим наёмным убийцей к востоку от Рима, кстати), Понтий Пилат положил ладонь на огромный плоский камень, затворявший вход в гробницу.
Только сейчас, чувствуя под пальцами холодную и шершавую базальтовую плиту, он немного пришёл в себя и удивился странному замыслу, кинувшему его в объятия чёрной и душной ершалаимской ночи. Возвращать имущество покойнику, вероятно уже ушедшему за реки забвения, поздно и бессмысленно. «И как же я сдвину плиту?»
Пилат посмотрел вверх и в стороны, ещё раз охватывая камень взглядом. Плоский и круглый, он, вероятно, мог катиться, но для этого необходимы были силы пяти-шести человек…
Просто, чтобы убедиться в невыполнимости своего замысла, Пилат зашёл сбоку и толкнул боковину камня пальцем. Камень бесшумно отодвинулся в сторону. Пилат еле заметно дёрнулся, почти готовый к тому, что внутри могилы есть кто-то ещё, без сомнения и открывший эту дверь. Но могила была пуста, если не считать завёрнутого в светло-бежевый плащ тела на грубом каменном постаменте в середине.
Не веря более ни глазам своим, ни ощущениям, Пилат вошёл внутрь. Положил медальон на грудь покойнику и встал рядом. Ничего не происходило, и, едва ли не в первый раз в жизни, прокуратор почувствовал себя глупо и странно.
— Я верю в то, что в мире много чудесного, — ответил Иешуа. — И если это было создано богом, в него я тоже верю.
— Так помолись ему… Впрочем, — здесь голос Пилата сел, — это всё равно не поможет. Жены нет? — почему-то тоскливо спросил он, сам не понимая, что с ним происходит.
— Нет, я один.
— Ненавистный город… — вдруг пробормотал прокуратор и передёрнул плечами, словно озяб.
— А ты бы меня отпустил, игемон, — неожиданно попросил арестант и голос его стал тревожен. — Я вижу, меня хотят убить.
Лицо Пилата исказилось короткой судорогой, он обратил к Иешуа воспалённые, в красных жилках белки глаз:
— Ты полагаешь, римский прокуратор отпустит того, кто говорил то, что сказал ты? К чему? Чтобы занять твоё место? Ты…
Он вспомнил странную иронию во взгляде Иешуа и хотел сказать: «Ты сам этого хотел, и ты это получил», — но в последний момент сдержался.
— Не слова больше! И если с этого момента ты заговоришь хоть с кем-то — берегись!
— Игемон…
— Молчать! — вскричал прокуратор и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. — Стража, ко мне!
Боль сводила с ума. А ещё — глухая тоска и невероятное одиночество, поселившиеся в душе Пилата с того момента, как он впервые увидел арестованного, и натянувшиеся, будто тугие струны, с часа, когда подписал он приговор. Будто мысль, застрявшая на кончике языка, что-то сверлило его память, выворачивая наизнанку. Что-то не до конца забытое и не до конца запомнившееся. Важное.
Имевшее отношение к высоким, будто горные шпили, изломанным башням неизвестного города. А ещё — к бессмертию.
Понтий Пилат, уступая искушению, погрузил голову в прохладные струи фонтана и замер. Открыл глаза, не обращая внимания на стекавшую по лбу и подбородку воду. Вдруг, сквозь тусклую водяную завесу, ему почудился какой-то отблеск. Пилат обошёл фонтан кругом и присел на корточки. В пыли, возле куста кипариса валялся маленький тусклый медальон.
Пилат подцепил крышку висевшим у пояса ножом и попытался открыть. На мгновение что-то сверкнуло золотым — и он выронил нож, схватившись обеими руками за голову. Поток обрушившихся на него голосов, шептавших, стонавших, заливавшихся безумным хохотом — заставил несгибаемого прокуратора пошатнуться и присесть на край каменной чаши фонтана.
Теперь он почему-то знал, что эта вещь принадлежала бродячему философу Га-Ноцри. И что если вернуть её ему… если вернуть… всё будет правильно. Медальон буквально жёг руки, побуждая вернуть его владельцу. Скорее. Немедленно.
— Поздно… — прошептал Пилат, вспоминая, что именно сегодня мучения философа должны были прекратить. По его же, Пилата, приказу.
Возможно, теперь Га-Ноцри уже снят с креста и приготовлен к погребению кем-то из своих безумных почитателей.
Но медальон надо вернуть. Пилат не мог понять, откуда взялась эта лихорадочная, безумная потребность, но противиться ей был не способен. Он едва не вышел сейчас же в ночь, не сменив плаща и не кликнув охраны. Но всё же заставил себя успокоиться и поразмыслить спокойно. Если уж направить стопы в сторону погребальных камер, выдолбленных в скалах, то сделать это надо было тайно и тихо. Плох тот военачальник, что не умеет приковать к себе внимания, стоя перед войском. Но плох и тот, что не сумеет скрыться от любопытных взоров, если пожелает…
Спустя полчаса, закутанный в неприметный тёмный плащ с капюшоном и сопровождаемый тихим, как тень, охранником (лучшим наёмным убийцей к востоку от Рима, кстати), Понтий Пилат положил ладонь на огромный плоский камень, затворявший вход в гробницу.
Только сейчас, чувствуя под пальцами холодную и шершавую базальтовую плиту, он немного пришёл в себя и удивился странному замыслу, кинувшему его в объятия чёрной и душной ершалаимской ночи. Возвращать имущество покойнику, вероятно уже ушедшему за реки забвения, поздно и бессмысленно. «И как же я сдвину плиту?»
Пилат посмотрел вверх и в стороны, ещё раз охватывая камень взглядом. Плоский и круглый, он, вероятно, мог катиться, но для этого необходимы были силы пяти-шести человек…
Просто, чтобы убедиться в невыполнимости своего замысла, Пилат зашёл сбоку и толкнул боковину камня пальцем. Камень бесшумно отодвинулся в сторону. Пилат еле заметно дёрнулся, почти готовый к тому, что внутри могилы есть кто-то ещё, без сомнения и открывший эту дверь. Но могила была пуста, если не считать завёрнутого в светло-бежевый плащ тела на грубом каменном постаменте в середине.
Не веря более ни глазам своим, ни ощущениям, Пилат вошёл внутрь. Положил медальон на грудь покойнику и встал рядом. Ничего не происходило, и, едва ли не в первый раз в жизни, прокуратор почувствовал себя глупо и странно.
Страница 9 из 14
