Фандом: Гарри Поттер. Для тех, у кого уже это было — чтобы вспомнили; для тех, кто этого ждёт — с доброй надеждой; для тех, кому оно вроде и не надо — чтобы задумались.
Добавить в моё избранное
26 мин, 7 сек 6020
Я первый раз в подобном месте. Понимаешь, у моего правнука сегодня День Рождения, а я и в Лондоне бываю не часто. Стара я уже для трансгрессии, чтобы из своего захолустья выбираться. Он молоденький, недавно тут работает. Вот хотела его поздравить.
Гермиона в душе недоумевала, почему дежурный по атриуму пропустил старенькую волшебницу, не подсказав, на какой ей этаж нужно, и вежливо разъяснила, как добраться до Отдела по уходу за магическими существами. Гермиона с удивлением вдруг почувствовала, что ей уже не так хочется закрыться в своём кабинете и что она продолжает беседу со старушкой вовсе не из-за политеса. А волшебница взяла Гермиону за руку и неожиданно произнесла:
— Доченька, у тебя глазки красные. Дай я тебя полечу. Не бойся.
Гермиона дёрнулась было в испуге, но ладошка старой волшебницы была удивительно успокаивающей.
Старушка стала что-то бормотать на неведомом Гермионе языке. Под свои песнопения она водила по её лицу руками, дотрагивалась кончиками пальцами до глаз, носа, щёк, и на Гермиону повеяло спокойствием и чем-то, чему она не смогла бы сейчас дать определение. Это было похоже не лёгкий транс, она с удивлением ощущала состояние полёта. А колдунья, закончив только ей ведомые песни, взяла Гермиону опять за руку и произнесла:
— Запомни! Ты — самая красивая. Ты — самая умная. Ты — самая счастливая. И у тебя всё будет хорошо. Я люблю тебя.
Гермиона всё ещё находилась во власти чар ведуньи, а когда очнулась через пару секунд, старушки уже не было. Можно было подумать, что тут вообще не было никакой волшебницы. Гермиона, с удивлением озираясь по сторонам, дошла до своего кабинета, и ещё долго не могла прийти в себя. Хорошо, что сегодня она тут была одна, не надо было делать умное лицо. Она поняла, что совсем уже не сердится на Рона и что ей совсем не хочется работать, что бывало крайне редко. Справедливо решив, что работа не оборотень, в Запретный лес не убежит, она уселась за рабочий стол и просто стала заниматься ничегонеделанием, для вида положив на стол отчёт. Она думала про Рона, про их отношения, и поэтому совсем не удивилась, когда через полчаса на пороге появился её муж собственной персоной. С чисто роновским выражением лица он протянул ей огромный букет роз.
— Гермиона, прости меня. Больше так не делай, хорошо? Я чуть с ума не сошёл, когда ты утром сбежала.
Гермиона молча взяла букет, но одна деталь заставила её забыть, что она вроде как ещё сердится. Из букета, внутри упаковки, торчали бумажки.
— Рон, что это? — она вытащила кусочек пергамента и ещё три небольших ярких конверта.
— Ну, вот это, — Рон указал на пергамент, — это твоё заявление на отпуск, подписанное Кингсли. Я был у него, он подписал без разговоров, потому что ты просто обязана немного отдохнуть. Тебе надо беречь себя. А это, — теперь он смущённо показывал на конвертики, — это билеты в Дижон, ты же хотела туда, я подумал, что мы бы могли поехать, ну и…
— Рон? А почему билетов три?
Уши Рона уже вовсю были истинно гриффиндорскими:
— Ну, нас же теперь трое. Ты, я и, и наш малыш.
Гермиона подняла на Рона взгляд и утонула. Он, поняв, что она больше не сердится, быстро приблизился к ней, обнял, уткнувшись в плечо, и они долго вот так стояли. Когда оторвались друг от друга, увидели, что по кабинету порхают бабочки. Гермиона тихонько засмеялась. Рон, с нежностью глядя на неё, шёпотом произнёс:
— Это будет его первое путешествие.
— А если будет девочка?
— Не важно. Главное, чтобы она была похожа на тебя. Ты самая умная. Ты самая красивая.
— Я самая счастливая.
— Я люблю тебя…
Гермиона вынырнула на поверхность сознания от невозможной боли. Роды перешли в свою заключительную часть, хотя она вряд ли отдавала себе отчёт в том, что схватки стали сильнее. Несколько потуг под неустанным подбадриванием Молли, дикая боль, когда уже не стесняешься своих криков, а просто молишь небо, чтобы это наконец-то закончилось. Очередная порция раздирающих мук оборвалась, как будто что-то вывалилось прямо из самого нутра. Ужасное чувство, словно из тебя заживо вытянули кишки, но в то же время и понимание, что всё. Гермиона откинулась на подушку. Странно. Только что она буквально изнывала от пота, а тут её прошиб такой холод, что застучали зубы. Гермиона лежала, тряслась в ознобе, остатками сознания пытаясь понять, что всё это на самом деле, что всё позади. Господи, кто же родился? Почему не слышно крика малыша? Мысли в долю секунды пронеслись в затуманенном сознании. Молли в эту секунду распутывала пуповину, обернувшуюся вокруг шеи младенца. Вот почему так долго Гермиона не могла разродиться. Малыш неудачно перевернулся во время своего путешествия из лона матери. Но Молли действовала уверенно. Заклинание ножниц. Очищающее заклинание. Так, теперь не забыть наложить на Гермиону ненадолго заклинание тяжести на живот, чтобы всё было в норме.
Гермиона в душе недоумевала, почему дежурный по атриуму пропустил старенькую волшебницу, не подсказав, на какой ей этаж нужно, и вежливо разъяснила, как добраться до Отдела по уходу за магическими существами. Гермиона с удивлением вдруг почувствовала, что ей уже не так хочется закрыться в своём кабинете и что она продолжает беседу со старушкой вовсе не из-за политеса. А волшебница взяла Гермиону за руку и неожиданно произнесла:
— Доченька, у тебя глазки красные. Дай я тебя полечу. Не бойся.
Гермиона дёрнулась было в испуге, но ладошка старой волшебницы была удивительно успокаивающей.
Старушка стала что-то бормотать на неведомом Гермионе языке. Под свои песнопения она водила по её лицу руками, дотрагивалась кончиками пальцами до глаз, носа, щёк, и на Гермиону повеяло спокойствием и чем-то, чему она не смогла бы сейчас дать определение. Это было похоже не лёгкий транс, она с удивлением ощущала состояние полёта. А колдунья, закончив только ей ведомые песни, взяла Гермиону опять за руку и произнесла:
— Запомни! Ты — самая красивая. Ты — самая умная. Ты — самая счастливая. И у тебя всё будет хорошо. Я люблю тебя.
Гермиона всё ещё находилась во власти чар ведуньи, а когда очнулась через пару секунд, старушки уже не было. Можно было подумать, что тут вообще не было никакой волшебницы. Гермиона, с удивлением озираясь по сторонам, дошла до своего кабинета, и ещё долго не могла прийти в себя. Хорошо, что сегодня она тут была одна, не надо было делать умное лицо. Она поняла, что совсем уже не сердится на Рона и что ей совсем не хочется работать, что бывало крайне редко. Справедливо решив, что работа не оборотень, в Запретный лес не убежит, она уселась за рабочий стол и просто стала заниматься ничегонеделанием, для вида положив на стол отчёт. Она думала про Рона, про их отношения, и поэтому совсем не удивилась, когда через полчаса на пороге появился её муж собственной персоной. С чисто роновским выражением лица он протянул ей огромный букет роз.
— Гермиона, прости меня. Больше так не делай, хорошо? Я чуть с ума не сошёл, когда ты утром сбежала.
Гермиона молча взяла букет, но одна деталь заставила её забыть, что она вроде как ещё сердится. Из букета, внутри упаковки, торчали бумажки.
— Рон, что это? — она вытащила кусочек пергамента и ещё три небольших ярких конверта.
— Ну, вот это, — Рон указал на пергамент, — это твоё заявление на отпуск, подписанное Кингсли. Я был у него, он подписал без разговоров, потому что ты просто обязана немного отдохнуть. Тебе надо беречь себя. А это, — теперь он смущённо показывал на конвертики, — это билеты в Дижон, ты же хотела туда, я подумал, что мы бы могли поехать, ну и…
— Рон? А почему билетов три?
Уши Рона уже вовсю были истинно гриффиндорскими:
— Ну, нас же теперь трое. Ты, я и, и наш малыш.
Гермиона подняла на Рона взгляд и утонула. Он, поняв, что она больше не сердится, быстро приблизился к ней, обнял, уткнувшись в плечо, и они долго вот так стояли. Когда оторвались друг от друга, увидели, что по кабинету порхают бабочки. Гермиона тихонько засмеялась. Рон, с нежностью глядя на неё, шёпотом произнёс:
— Это будет его первое путешествие.
— А если будет девочка?
— Не важно. Главное, чтобы она была похожа на тебя. Ты самая умная. Ты самая красивая.
— Я самая счастливая.
— Я люблю тебя…
Гермиона вынырнула на поверхность сознания от невозможной боли. Роды перешли в свою заключительную часть, хотя она вряд ли отдавала себе отчёт в том, что схватки стали сильнее. Несколько потуг под неустанным подбадриванием Молли, дикая боль, когда уже не стесняешься своих криков, а просто молишь небо, чтобы это наконец-то закончилось. Очередная порция раздирающих мук оборвалась, как будто что-то вывалилось прямо из самого нутра. Ужасное чувство, словно из тебя заживо вытянули кишки, но в то же время и понимание, что всё. Гермиона откинулась на подушку. Странно. Только что она буквально изнывала от пота, а тут её прошиб такой холод, что застучали зубы. Гермиона лежала, тряслась в ознобе, остатками сознания пытаясь понять, что всё это на самом деле, что всё позади. Господи, кто же родился? Почему не слышно крика малыша? Мысли в долю секунды пронеслись в затуманенном сознании. Молли в эту секунду распутывала пуповину, обернувшуюся вокруг шеи младенца. Вот почему так долго Гермиона не могла разродиться. Малыш неудачно перевернулся во время своего путешествия из лона матери. Но Молли действовала уверенно. Заклинание ножниц. Очищающее заклинание. Так, теперь не забыть наложить на Гермиону ненадолго заклинание тяжести на живот, чтобы всё было в норме.
Страница 6 из 8
