Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
Добавить в моё избранное
270 мин, 22 сек 15278
И, главное, зачем кому-то врать в промышленных масштабах? Никакого особого смысла в дезинформации Гейб не видит, но она есть. Во всяком случае, Джек ведет себя диаметрально противоположно тому, чего Гейб — да и почти все вокруг — от альфы ожидал. Сюрпризы, конечно, еще могут начаться. Но не обязательно.
Он выбирается из душа, вытирается, надевает халат и идет обратно в комнату, делающую вид, что она что-то вроде гостиной. Если он правильно понял, с кем именно общался Джек, то на террасе их обоих ждет завтрак.
Что прекрасно, потому что жрать Гейбу хочется куда сильнее, чем трахаться. Но недолго — ровно до того момента, пока он не попадает в шлейф запаха. Едва заметные нотки мяты, лимона и зеленого чая, которые Гейб ни за что не унюхал бы в нормальном состоянии, а сейчас чувствует так, словно источник у него где-то под носом.
На самом деле нет, и Гейб идет туда, где пахнет сильнее, как будто его тянут туда на цепи. Из гостиной к двери в спальню Джека, через спальню в ванную, открывает дверь и упирается взглядом в голую мокрую грудь Джека. Обнимает его за талию, вжимается носом в шею, вдыхает, раз, другой, третий, ощущая, как его накрывает чем-то похожим на утреннюю недопростуду.
Утром с ним — теперь это ясно — было что-то вроде гормонального бума, такие же случались в первые течки, он просто не сообразил, что происходит.
Сейчас он все понимает, осознает — и очень хочет перейти от банальных обнимашек к чему-то более существенному. Для этого нужно оторваться от Джека и хотя бы поднять голову, сказать, наверное, вслух: «Пойдем наконец-то трахаться», — но язык не слушается, запах пропитывает тело, оседает на языке свежим мятно-лимонным вкусом, проникает в кровь, течет вместе с ней по венам.
Халат мешает нормально прижаться к Джеку, и Гейб нетерпеливо сдергивает его, трогает влажную кожу, с удовольствием слушая, как сердце Джека начинает колотиться в ребра. В его, Гейба, ребра — почему-то это чувствуется именно так.
Он слизывает капли воды — мята, лимон, зеленый чай, — прикусывает ключицу, шею, мочку уха и заставляет себя поднять голову. Иначе они так и будут тут стоять, а Джек будет лишь обнимать его и бояться сжать руки посильнее.
Поцелуй тоже лимонно-мятный, долгий, сладкий, нежный, как и прикосновения к спине и бокам.
Джек чего-то ждет. Нет, он сдерживается, изо всех сил сдерживается, чтобы не сорваться и не натворить все то, чем пугают омег.
Зря, потому что Гейб не просто согласен, он этого хочет, прямо сейчас, прямо здесь, чтобы его ткнули лицом во что-нибудь и выебали. Выдрали, не обращая внимания на крики. Чтобы он перестал думать, потому что сейчас он еще может — и это неправильно.
Куда лучше было бы рухнуть в безумие, в котором нет ничего, кроме воя тела о том, как ему хорошо. До этого безумия полшага, и они все никак не его не сделают.
— Притормози, — тихо просит Гейба Джек.
Несмотря на то, что его трясет. Несмотря на то, что он добирается наконец-то до задницы Гейба и с ходу, вместо здравствуйте, загоняет в нее пальцы. Это приятно — но мало.
Мало.
Гейб подается на них, сжимается, зажмуривается, пытаясь хоть так догнаться и кончить, но не получается, и он скулит, выпрашивая больше.
— Не торопись, пожалуйста. — Джек опять пробует остановить его, и Гейб дергает его за волосы. Джек держит его одной рукой, пальцы другой медленно-медленно двигаются внутри. Слишком медленно. — Тебе же будет больно.
Гейб кусает губы, и свои, и чужие, опирается спиной о стену, закидывает ногу Джеку на бедро, чтобы было — что? Удобнее? Наверное. В любом случае это не помогает.
До безумия, до оргазма буквально шажок, крошечный, незаметный, но он есть. И он мешает.
— Я не хочу не торопиться, — все же ухитряется выдавить из себя Гейб в перерыве между двумя неспешными поцелуями. — Давай уже. Хватит. Сдерживаться. Достал.
И добирается до его члена — почему-то раньше это не пришло Гейбу в голову. Трогает осторожно, размазывает стекающую с головки смазку по всему стволу, сжимает кулак, дрочит, жестко, быстро, постанывая от удовольствия. Ловит губами стоны Джека, сначала еле слышные, но очень скоро перешедшие в рычание.
— Я тебя предупреждал, если что, — рявкает Джек ему в рот.
В его глазах плещется сумасшествие, темное, хмельное, сладкое. Гейб тоже захлебывается в нем и наконец-то окунается в него с головой.
Из ванной в спальню его буквально выносят, роняют спиной на кровать — и Джек нависает сверху, но больше не смотрит и не говорит ничего, как раньше, нет.
Не целует, а, скорее, насилует рот языком, через секунду сползает ниже, кусает больно — хорошо! — шею, ключицы, соски, кожу над пупком и на внутренней стороне бедер. Быстро, зло, жестко. Его пальцы в заднице двигаются так же, и их все равно не хватает, но так уже лучше.
Гейб цепляется за плечи Джека, просит о чем-то и сам не понимает, о чем.
Он выбирается из душа, вытирается, надевает халат и идет обратно в комнату, делающую вид, что она что-то вроде гостиной. Если он правильно понял, с кем именно общался Джек, то на террасе их обоих ждет завтрак.
Что прекрасно, потому что жрать Гейбу хочется куда сильнее, чем трахаться. Но недолго — ровно до того момента, пока он не попадает в шлейф запаха. Едва заметные нотки мяты, лимона и зеленого чая, которые Гейб ни за что не унюхал бы в нормальном состоянии, а сейчас чувствует так, словно источник у него где-то под носом.
На самом деле нет, и Гейб идет туда, где пахнет сильнее, как будто его тянут туда на цепи. Из гостиной к двери в спальню Джека, через спальню в ванную, открывает дверь и упирается взглядом в голую мокрую грудь Джека. Обнимает его за талию, вжимается носом в шею, вдыхает, раз, другой, третий, ощущая, как его накрывает чем-то похожим на утреннюю недопростуду.
Утром с ним — теперь это ясно — было что-то вроде гормонального бума, такие же случались в первые течки, он просто не сообразил, что происходит.
Сейчас он все понимает, осознает — и очень хочет перейти от банальных обнимашек к чему-то более существенному. Для этого нужно оторваться от Джека и хотя бы поднять голову, сказать, наверное, вслух: «Пойдем наконец-то трахаться», — но язык не слушается, запах пропитывает тело, оседает на языке свежим мятно-лимонным вкусом, проникает в кровь, течет вместе с ней по венам.
Халат мешает нормально прижаться к Джеку, и Гейб нетерпеливо сдергивает его, трогает влажную кожу, с удовольствием слушая, как сердце Джека начинает колотиться в ребра. В его, Гейба, ребра — почему-то это чувствуется именно так.
Он слизывает капли воды — мята, лимон, зеленый чай, — прикусывает ключицу, шею, мочку уха и заставляет себя поднять голову. Иначе они так и будут тут стоять, а Джек будет лишь обнимать его и бояться сжать руки посильнее.
Поцелуй тоже лимонно-мятный, долгий, сладкий, нежный, как и прикосновения к спине и бокам.
Джек чего-то ждет. Нет, он сдерживается, изо всех сил сдерживается, чтобы не сорваться и не натворить все то, чем пугают омег.
Зря, потому что Гейб не просто согласен, он этого хочет, прямо сейчас, прямо здесь, чтобы его ткнули лицом во что-нибудь и выебали. Выдрали, не обращая внимания на крики. Чтобы он перестал думать, потому что сейчас он еще может — и это неправильно.
Куда лучше было бы рухнуть в безумие, в котором нет ничего, кроме воя тела о том, как ему хорошо. До этого безумия полшага, и они все никак не его не сделают.
— Притормози, — тихо просит Гейба Джек.
Несмотря на то, что его трясет. Несмотря на то, что он добирается наконец-то до задницы Гейба и с ходу, вместо здравствуйте, загоняет в нее пальцы. Это приятно — но мало.
Мало.
Гейб подается на них, сжимается, зажмуривается, пытаясь хоть так догнаться и кончить, но не получается, и он скулит, выпрашивая больше.
— Не торопись, пожалуйста. — Джек опять пробует остановить его, и Гейб дергает его за волосы. Джек держит его одной рукой, пальцы другой медленно-медленно двигаются внутри. Слишком медленно. — Тебе же будет больно.
Гейб кусает губы, и свои, и чужие, опирается спиной о стену, закидывает ногу Джеку на бедро, чтобы было — что? Удобнее? Наверное. В любом случае это не помогает.
До безумия, до оргазма буквально шажок, крошечный, незаметный, но он есть. И он мешает.
— Я не хочу не торопиться, — все же ухитряется выдавить из себя Гейб в перерыве между двумя неспешными поцелуями. — Давай уже. Хватит. Сдерживаться. Достал.
И добирается до его члена — почему-то раньше это не пришло Гейбу в голову. Трогает осторожно, размазывает стекающую с головки смазку по всему стволу, сжимает кулак, дрочит, жестко, быстро, постанывая от удовольствия. Ловит губами стоны Джека, сначала еле слышные, но очень скоро перешедшие в рычание.
— Я тебя предупреждал, если что, — рявкает Джек ему в рот.
В его глазах плещется сумасшествие, темное, хмельное, сладкое. Гейб тоже захлебывается в нем и наконец-то окунается в него с головой.
Из ванной в спальню его буквально выносят, роняют спиной на кровать — и Джек нависает сверху, но больше не смотрит и не говорит ничего, как раньше, нет.
Не целует, а, скорее, насилует рот языком, через секунду сползает ниже, кусает больно — хорошо! — шею, ключицы, соски, кожу над пупком и на внутренней стороне бедер. Быстро, зло, жестко. Его пальцы в заднице двигаются так же, и их все равно не хватает, но так уже лучше.
Гейб цепляется за плечи Джека, просит о чем-то и сам не понимает, о чем.
Страница 25 из 73
