Mere Mortals — Простые смертные

На то, что она перестанет внушать ему ужас, на то, что он найдет в себе силы сопротивляться ей хоть на секунду. Не смог.

— Не шевелитесь, иначе будет еще больней.

Он хотел рвануться, хотел ударить её — головой ли, связанными руками, хоть чем-нибудь. Но тело — тело было слабо, тело скулило и корчилось от боли. А Энни сидела на его спине, практически выкрутив ему руку, и перебирала его пальцы. Один за другим. Большой, указательный, средний, безымянный. Снова средний. Пальцы сжались на указательном. Энни судорожно вздохнула, и Снейп понял — сейчас что-то будет. Сердце сжалось от страха.

А Энни приложила острие бритвы к третьему суставу указательного пальца и надавила.

6. The Hanged Man — Повешенный

Было больно.

Глаза отказывались видеть нормально.

Мозг отказывался что-либо воспринимать.

Снейп помнил стол на кухне и зеленую клеенчатую скатерть в желтую клетку, заляпанную кровью. Острое лезвие уверенно резало веревку, который были стянуты его обожженные руки. Лицо Энни было сосредоточенным и хмурым, без примеси безумия, движения ее были точны и скупы, она не несла угрозу, она помогала, но от нее все равно хотелось убежать. Снейп дергался и хрипел, Энни с силой прижимала его руки к столу и продолжала освобождать от веревки.

Во благо, возможно, но благо шло через боль и страх.

Снова было больно: раскаленная поварешка прикоснулась к изуродованной руке. Руке без пальца.

Это было до того, как он оказался на кухне, определенно до того, но Снейпу казалось, что все-таки после. В его расколотом невыносимой болью мозге время расплывалось и искажалось, и события перемешивались.

Еще больней.

Глаза не хотели раскрываться. Энни перетянула ему руку чуть ниже локтя, но это не спасло от боли, ее стало только больше. Снейп кричал, а Энни колола его, колола, казалось, без остановки, и места уколов горели. Но потом становилось легче.

Снейп лежал на чем-то жестком. На полу, и дышать ему мешала клеенка, та самая, вся в крови, со стола, он не видел в темноте, но чувствовал запах крови и знал, что не ошибается, плюс еще и характерная структура… У него был кляп во рту, и он не знал, что это за комната. Он слышал голоса: мужской и женский, он пытался кричать, но не мог пошевелиться, скованный, — не связанный, но все равно скованный, и не мог издать ни звука, не мог вытолкать проклятый кляп. Он даже не был уверен, что голоса реальны, что они — не галлюцинация, не прогнувшаяся под кошмар реальность, не потусторонний, затертый в боли мир. И все равно он рвался туда, где, как ему казалось, было спасение.

Его мучила жажда — Энни поила его водой. Он глотал, глотал без боли, а быть может, боль в руках перекрыла всю остальную боль. Потом все пропадало — и клеенка, и комната, и боль, и кляп. Оставалась только темнота, и сил не было шевельнуться.

Он пьян?

Если он и был когда-то пьян, то это не было так ужасно. С чем сравнить то состояние, в котором он оказался, он не знал.

Его сунули в огонь, и он корчился в муках, кричать он уже не мог, слезы давно выжгли глаза, и в голове бился только один вопрос: за что?

Что он сделал, или не сделал, почему он покорно, как курица, дал себя изувечить?

Если Энни — не Энни, если Энни и есть тот самый всесильный, жестокий волшебник? Почему он не может противиться ее — или его — воле? Что это — зелья, внушение, проклятие? Что делать, куда бежать, как бежать, как спасаться, где найти в себе силы, если сил этих нет?

Снейп больше понял, что в него в очередной раз вонзилась игла, чем почувствовал это, но даже не рванулся — он был бы рад отвлечь себя новой болью от пылающей руки, но этого не потребовалось. От иглы пришло облегчение и краткое забвение.

— Ты больше ничего не испортишь. Никогда. Никогда.

Он был бы рад умереть. Но не умер. Не в этот раз.

Он не умер, он пришел в себя комнате с чучелом блондинки, снова на той же кровати, снова с манекеном рядом, и как прежде, в лицо ему лезли волосы, а руки дергало ненавязчивой болью — только палец был будто раздавленный прессом. Снейп осторожно вздохнул, подождал. Пошевелился, опять подождал. Прислушался. Энни рядом не было.

Он попытался сесть, не смог и просто чуть поднял руки. Обожженные кисти были перевязаны, а в том месте, где адской машинкой перемалывали указательный палец, была пустота.

Снейп удивился: он ощущал этот палец, болевший намного сильнее, чем руки, и какое-то время он вяло размышлял, как может такое быть. К его правой руке опять тянулась капельница, и он решил, что в этот раз Энни добавила туда какое-то обезболивающее, иначе он не смог бы ни впасть в забытье — или сон, — ни чувствовать себя вполне сносно.

Если не считать рук. Но голода он не испытывал, как и жажды.

Снейп повернул голову к окну. Был скорее вечер, чем ранее утро, по крайней мере, тени были похожи на вечерние.