Фандом: Песнь Льда и Огня. О Хелейне Таргариен, безумной королеве.
Добавить в моё избранное
6 мин, 42 сек 16558
Ты приходишь снова и снова.
В гулкой тишине каменных переходов ночного замка, в гудящей толпе прислужников среди бела дня, в разгар скудной ежевечерней трапезы. Снова и снова. Протягиваешь ладони и молча ждёшь.
Мне бы обнять тебя и не отпускать, но руки мои в крови перепачканы, и всех вод Королевской гавани не хватит, чтобы отмыть их, и я могу лишь смотреть. Но ты исчезаешь. А мне не осталось больше сна, только забытье перед рассветом.
Мать моя приходит и говорит, говорит, что все преходяще, что Семеро и справедливость их на нашей стороне, что мы отомстим и победа близка… А я слушаю её — и не слышу, и перед глазами, будто дымкой подёрнутые, проносятся воспоминания. То были счастливые дни, и отец в здравии полном, и мы — тогда дети совсем — слушали легенды об Эйгоне-завоевателе, и смотрели в небо, задрав головы, словно кукушата. И воображали себе, как летел, накрывая тенью своих огромных крыльев всю Королевскую Гавань, Чёрный Ужас Балерион. И не было в целом свете ничего важнее самого главного нашего вопроса, старой детской считалки, которую мы перевирали безбожно. «Кого любишь — выбирай». И можно было ошибаться. Отцу казалось, что можно. Ведь он выбрал — не его вина, что это решение пришлось по нраву не всем.
Потом, хохоча, бежали к матери наперегонки и уже от нее требовали ответа, кто из нас любим более остальных, перебивая друг друга: «выбирай, выбирай, кого любишь — выбирай». И королева, напустив на лицо показную сердитость, выговаривала нам, что не может мать выбрать из своих детей самого любимого, а потом распахивала объятья, будто хотела уберечь всех нас от страшной судьбы, будто предчувствовала что-то… И грустно качала головой, говорила, что я пойму — пойму потом, когда стану старше.
Обрывается сон мой, и тихий голос заискивает:
— Ваш ужин, госпожа, — глухой стук опускающегося на стол подноса, звяканье столовых приборов. Равнодушно отворачиваюсь к стене.
— Госпожа все ещё не желает принять ванну?
Госпожа желает удавить тебя вот этой самой занавеской. Не ты ли — с тех пор, как я отказываюсь даже близко подойти к купальне — разделила ложе с моим мужем? Не потому ли заискиваешь до сих пор, хотя волосы мои похожи на грязную паклю, а под изломанными ногтями черно от грязи? Впрочем, какая разница — ты такая же, как и все в этой проклятой старыми богами стране, где весь народ — голодная шлюха, и кто пообещает больше, за тем она и побежит. А сколько вас, вот таких — целый город. Все Семь Королевств, весь к воронам проклятый Вестерос.
Дверь скрипит еле слышно, затихают шаги в коридорах замка, и так приходит ночь, и ты снова здесь, протягиваешь ко мне руки. Дед мой печалился, что негоже будущему королю иметь уродства, а мать возражала, что лучше иметь одиннадцать пальцев на руках, чем не иметь головы. А я смотрю на твои перепачканные ладошки и не могу протянуть свои в ответ, боясь испачкать их ещё сильнее в той мерзости, которой покрыта я с ног до головы. И когда я, наконец, решаюсь, когда я готова перецеловать каждый пальчик из твоих одиннадцати, меня грубо встряхивают за плечи:
— Хелейна, уходим, поднимайся, поднимайся же, — мать кричит мне в лицо, больно хлещет по щекам, — они захватили город.
— Матушка, мы не можем ждать, поторопитесь, — равнодушно отворачивается тот, кто клялся перед богами. «Я её, а она — моя с этого дня и до конца дней моих». Король. Брат. Муж. Отец моих детей. Сколько подолов ты задрал за время моего добровольного заточения здесь, в башне? Не меньше десятка. Быть может, конец дней настал для нас уже тогда.
Отворачиваюсь к стене. Мне всё равно, что будет с этим проклятым замком, но пока бьётся сердце, я не уйду отсюда — потому как только здесь, в крепости Мейгора, меня может найти тот, кто приходит так внезапно и так ненадолго, мой самый дорогой гость. Я не уйду.
— Я не уйду, — словно читая мольбу в моих глазах, отвечает мать. — Мы не уйдём, сын. Я не смогу её бросить вот так.
— Матушка…
— Мы не уйдём, — повторяет она. — Забирай детей, беги. Беги, Эйгон. Спасай наше будущее.
Ты зря выбрала меня, мама. У меня нет будущего. И у тебя тоже не будет. Мы больше не играем… ведь правда? Или нет?
— Выбирай, выбирай, кого любишь — выбирай, — я не могу перестать хохотать, не узнаю собственный голос, не понимаю, как остановиться и вдохнуть, набрать воздуха, горло саднит, скрипит, как несмазанная телега. Они кричат — дед, матушка, Эйгон… Никому не под силу терпеть эту какофонию, и я бьюсь об стену один-два-три… наверное, десять раз, липкое течёт по шее, огрызками ногтей раздираю в кровь предплечья, обнимаю себя и раскачиваюсь, как маятник:
— Выбирай, выбирай…
Кто-то из мужчин — Эйгон, кажется — подходит ко мне, замахивается… Чернота накрывает с головой.
И я снова и снова проваливаюсь в ад.
В гулкой тишине каменных переходов ночного замка, в гудящей толпе прислужников среди бела дня, в разгар скудной ежевечерней трапезы. Снова и снова. Протягиваешь ладони и молча ждёшь.
Мне бы обнять тебя и не отпускать, но руки мои в крови перепачканы, и всех вод Королевской гавани не хватит, чтобы отмыть их, и я могу лишь смотреть. Но ты исчезаешь. А мне не осталось больше сна, только забытье перед рассветом.
Мать моя приходит и говорит, говорит, что все преходяще, что Семеро и справедливость их на нашей стороне, что мы отомстим и победа близка… А я слушаю её — и не слышу, и перед глазами, будто дымкой подёрнутые, проносятся воспоминания. То были счастливые дни, и отец в здравии полном, и мы — тогда дети совсем — слушали легенды об Эйгоне-завоевателе, и смотрели в небо, задрав головы, словно кукушата. И воображали себе, как летел, накрывая тенью своих огромных крыльев всю Королевскую Гавань, Чёрный Ужас Балерион. И не было в целом свете ничего важнее самого главного нашего вопроса, старой детской считалки, которую мы перевирали безбожно. «Кого любишь — выбирай». И можно было ошибаться. Отцу казалось, что можно. Ведь он выбрал — не его вина, что это решение пришлось по нраву не всем.
Потом, хохоча, бежали к матери наперегонки и уже от нее требовали ответа, кто из нас любим более остальных, перебивая друг друга: «выбирай, выбирай, кого любишь — выбирай». И королева, напустив на лицо показную сердитость, выговаривала нам, что не может мать выбрать из своих детей самого любимого, а потом распахивала объятья, будто хотела уберечь всех нас от страшной судьбы, будто предчувствовала что-то… И грустно качала головой, говорила, что я пойму — пойму потом, когда стану старше.
Обрывается сон мой, и тихий голос заискивает:
— Ваш ужин, госпожа, — глухой стук опускающегося на стол подноса, звяканье столовых приборов. Равнодушно отворачиваюсь к стене.
— Госпожа все ещё не желает принять ванну?
Госпожа желает удавить тебя вот этой самой занавеской. Не ты ли — с тех пор, как я отказываюсь даже близко подойти к купальне — разделила ложе с моим мужем? Не потому ли заискиваешь до сих пор, хотя волосы мои похожи на грязную паклю, а под изломанными ногтями черно от грязи? Впрочем, какая разница — ты такая же, как и все в этой проклятой старыми богами стране, где весь народ — голодная шлюха, и кто пообещает больше, за тем она и побежит. А сколько вас, вот таких — целый город. Все Семь Королевств, весь к воронам проклятый Вестерос.
Дверь скрипит еле слышно, затихают шаги в коридорах замка, и так приходит ночь, и ты снова здесь, протягиваешь ко мне руки. Дед мой печалился, что негоже будущему королю иметь уродства, а мать возражала, что лучше иметь одиннадцать пальцев на руках, чем не иметь головы. А я смотрю на твои перепачканные ладошки и не могу протянуть свои в ответ, боясь испачкать их ещё сильнее в той мерзости, которой покрыта я с ног до головы. И когда я, наконец, решаюсь, когда я готова перецеловать каждый пальчик из твоих одиннадцати, меня грубо встряхивают за плечи:
— Хелейна, уходим, поднимайся, поднимайся же, — мать кричит мне в лицо, больно хлещет по щекам, — они захватили город.
— Матушка, мы не можем ждать, поторопитесь, — равнодушно отворачивается тот, кто клялся перед богами. «Я её, а она — моя с этого дня и до конца дней моих». Король. Брат. Муж. Отец моих детей. Сколько подолов ты задрал за время моего добровольного заточения здесь, в башне? Не меньше десятка. Быть может, конец дней настал для нас уже тогда.
Отворачиваюсь к стене. Мне всё равно, что будет с этим проклятым замком, но пока бьётся сердце, я не уйду отсюда — потому как только здесь, в крепости Мейгора, меня может найти тот, кто приходит так внезапно и так ненадолго, мой самый дорогой гость. Я не уйду.
— Я не уйду, — словно читая мольбу в моих глазах, отвечает мать. — Мы не уйдём, сын. Я не смогу её бросить вот так.
— Матушка…
— Мы не уйдём, — повторяет она. — Забирай детей, беги. Беги, Эйгон. Спасай наше будущее.
Ты зря выбрала меня, мама. У меня нет будущего. И у тебя тоже не будет. Мы больше не играем… ведь правда? Или нет?
— Выбирай, выбирай, кого любишь — выбирай, — я не могу перестать хохотать, не узнаю собственный голос, не понимаю, как остановиться и вдохнуть, набрать воздуха, горло саднит, скрипит, как несмазанная телега. Они кричат — дед, матушка, Эйгон… Никому не под силу терпеть эту какофонию, и я бьюсь об стену один-два-три… наверное, десять раз, липкое течёт по шее, огрызками ногтей раздираю в кровь предплечья, обнимаю себя и раскачиваюсь, как маятник:
— Выбирай, выбирай…
Кто-то из мужчин — Эйгон, кажется — подходит ко мне, замахивается… Чернота накрывает с головой.
И я снова и снова проваливаюсь в ад.
Страница 1 из 2
