Фандом: Ориджиналы. Он действительно еще на что-то годится. Они надеются на него, они страдают вместе с ним — так может ли он обмануть их ожидания? Не имеет права. Слишком много они для него сделали, хотя даже и не знают об этом. Он будет бороться — ради друзей!
Добавить в моё избранное
11 мин, 36 сек 16208
— Доброе утро, маэстро! — сиделка отдернула штору, и палату залил мягкий свет солнца. — С днем рождения вас!
— Доброе утро, мадам Ламберг, — через силу улыбнулся больной, щурясь. Подавив желание загородиться от лучей рукой, он взглянул на окно. За стеклом злой январский ветер гнул деревья, будто сердясь на них за что-то. Снег с веток давно осыпался, и теперь они ярко выделялись на фоне белого полотна, покрывавшего землю. По лазурному небу изредка пробегали сизые тучки, не несущие, впрочем, никаких осадков: в Зальцбурге все давно выпало. Больничный сад был озарен золотистым светом; все сияло, переливалось, сверкало алмазами. «Хорошо бы выйти»… — мелькнула шальная мысль. Что за чушь! Глупо на это надеяться. Он уже полгода не встает с постели, с тех пор как перешел сюда. Он не в силах пересесть даже в кресло.
Как жаль! Сколько возможностей — коту под хвост. Сейчас он мог бы слушать перепалку Хуана и Луи, ощущать рядом Лидию, смеяться вместе с нею над импресарио, больше похожих на петухов, чем на людей: они растрепанные, красные, сердитые, налетают друг на друга, как на деревенской ярмарке. Интересно, кто будет петь в этом году в Вене? Раньше всегда приглашали их с Лидией и только после их отказа рассылали предложения другим. Можно, конечно, спросить у сиделки, но… Но ее ответ окончательно подтвердит, что петь сегодня будут не они… А это тяжело принять… Слишком тяжело…
— Мадам Ламберг, — позвал он негромко. Она привыкла к его голосу, к его интонации и подошла сразу же:
— Я здесь, маэстро.
— Не приходило ли чего-нибудь? — спросил он, надеясь, что она ответит утвердительно. Почему-то уже неделю он не слышал вестей ни от Лидии, ни от Хуана, ни от Эмилии. Ну, Лидии простительно: она не обязана носиться с ним. Ей тоже хочется пожить в покое. Хуан… Он вспомнил контракт и заскрежетал зубами: условия были таковы, что в случае тяжелой болезни, случившейся с одним из участников, другой в состоянии расторгнуть договор. Ладно… А Эмилия? Она же дочь, в конце концов! Не может же он потерять ее так просто!
— Ничего нет, маэстро, — мадам Ламберг с сожалением качнула головой. — Я специально спросила у почтальона: нет ли чего для господина де Сольеро? И в компьютере ничего от тех, кого вы ждете, тоже. Есть только куча поздравлений от любителей оперы. И несколько от ваших коллег. Кстати, ваш тезка тоже вам написал.
— Кто? — он не понял. Имя Хосе — Хосеф, Джозеф, Иосиф — довольно распространено. Что же вы хотите? Из Библии… Хосе на свете столько же, сколько Марий. А в кругу его знакомых — не друзей, а лишь знакомых! — таких насчитывается около десяти. Немного для певца, но он никогда не любил толпы вокруг себя.
— Тот, кому вы писали недавно, — ответила сиделка, пораженная его недогадливостью. — Помните, вы мне диктовали, а я записывала. А потом еще никак не могла отправить. Вспомнили? Примерно месяц назад…
— Вспомнил, мадам Ламберг, — больной улыбнулся. Что за манера у этой женщины всегда все помнить? Может быть, это и хорошо с одной стороны, но Боже упаси поссориться с ней: помнить она будет это всю жизнь. — Значит, он написал? И что же в письме?
— Я распечатала текст, маэстро, — сказала сиделка, доставая из кармана халата сложенный вчетверо лист бумаги. — Прочитаете?
— Читайте вы, — Хосе устало потер глаза. — Для этого мне нужны очки.
— Здесь на испанском, кажется, — мадам Ламберг прищурилась. — Я принесу футляр.
Очки явились быстро, и певец взял в руки бумагу. Шелушащиеся пальцы противно зашелестели по ее поверхности, но он не обратил на это внимания, давно привыкнув, нацепил очки на нос и начал читать, постоянно соскакивая по строчкам.
«Я рад, коллега, — писал автор, — что Вы вспомнили обо мне. Ваше письмо напомнило мне, кому я обязан своим существованием. Мы ни разу не пели с Вами вместе, о чем я сейчас бесконечно жалею, но в дни моей болезни, тогда, в далеком восемьдесят восьмом году, я слушал Рахманинова и Вас. О великом композиторе я не устаю говорить. Он композитор, а меня спрашивали, помнится, только о них. И поэтому Ваша фамилия никогда не звучала из моих уст. Вы должны простить мне это: я такой формалист! Но надеюсь, что это избавит Вас — да и меня! — от нежелательного внимания.»
Ваше пение помогло мне выжить. Мы с Вами одного года, и я говорил себе тогда: «Смотри, Хосе: он не младше тебя и наслаждается жизнью, заставляет своих слушателей тоже чувствовать ее прелесть». Я не преувеличиваю, когда пишу так: я действительно понимал все то, что было у меня из Ваших записей, и понимал гораздо лучше, чем когда я сам пел эти арии. Мне довелось слушать разные варианты «Una furtiva lagrima», но Ваш показался мне тогда наиболее… правдивым, что ли? Вы в самом деле понимаете, о чем поете, что чувствует герой, что требуется от Вас. Вы, верно, сейчас в недоумении: какую из Ваших записей слушал я тогда? Отвечу: фрагмент из постановки в Милане в Ла Скала восемьдесят седьмого года.
— Доброе утро, мадам Ламберг, — через силу улыбнулся больной, щурясь. Подавив желание загородиться от лучей рукой, он взглянул на окно. За стеклом злой январский ветер гнул деревья, будто сердясь на них за что-то. Снег с веток давно осыпался, и теперь они ярко выделялись на фоне белого полотна, покрывавшего землю. По лазурному небу изредка пробегали сизые тучки, не несущие, впрочем, никаких осадков: в Зальцбурге все давно выпало. Больничный сад был озарен золотистым светом; все сияло, переливалось, сверкало алмазами. «Хорошо бы выйти»… — мелькнула шальная мысль. Что за чушь! Глупо на это надеяться. Он уже полгода не встает с постели, с тех пор как перешел сюда. Он не в силах пересесть даже в кресло.
Как жаль! Сколько возможностей — коту под хвост. Сейчас он мог бы слушать перепалку Хуана и Луи, ощущать рядом Лидию, смеяться вместе с нею над импресарио, больше похожих на петухов, чем на людей: они растрепанные, красные, сердитые, налетают друг на друга, как на деревенской ярмарке. Интересно, кто будет петь в этом году в Вене? Раньше всегда приглашали их с Лидией и только после их отказа рассылали предложения другим. Можно, конечно, спросить у сиделки, но… Но ее ответ окончательно подтвердит, что петь сегодня будут не они… А это тяжело принять… Слишком тяжело…
— Мадам Ламберг, — позвал он негромко. Она привыкла к его голосу, к его интонации и подошла сразу же:
— Я здесь, маэстро.
— Не приходило ли чего-нибудь? — спросил он, надеясь, что она ответит утвердительно. Почему-то уже неделю он не слышал вестей ни от Лидии, ни от Хуана, ни от Эмилии. Ну, Лидии простительно: она не обязана носиться с ним. Ей тоже хочется пожить в покое. Хуан… Он вспомнил контракт и заскрежетал зубами: условия были таковы, что в случае тяжелой болезни, случившейся с одним из участников, другой в состоянии расторгнуть договор. Ладно… А Эмилия? Она же дочь, в конце концов! Не может же он потерять ее так просто!
— Ничего нет, маэстро, — мадам Ламберг с сожалением качнула головой. — Я специально спросила у почтальона: нет ли чего для господина де Сольеро? И в компьютере ничего от тех, кого вы ждете, тоже. Есть только куча поздравлений от любителей оперы. И несколько от ваших коллег. Кстати, ваш тезка тоже вам написал.
— Кто? — он не понял. Имя Хосе — Хосеф, Джозеф, Иосиф — довольно распространено. Что же вы хотите? Из Библии… Хосе на свете столько же, сколько Марий. А в кругу его знакомых — не друзей, а лишь знакомых! — таких насчитывается около десяти. Немного для певца, но он никогда не любил толпы вокруг себя.
— Тот, кому вы писали недавно, — ответила сиделка, пораженная его недогадливостью. — Помните, вы мне диктовали, а я записывала. А потом еще никак не могла отправить. Вспомнили? Примерно месяц назад…
— Вспомнил, мадам Ламберг, — больной улыбнулся. Что за манера у этой женщины всегда все помнить? Может быть, это и хорошо с одной стороны, но Боже упаси поссориться с ней: помнить она будет это всю жизнь. — Значит, он написал? И что же в письме?
— Я распечатала текст, маэстро, — сказала сиделка, доставая из кармана халата сложенный вчетверо лист бумаги. — Прочитаете?
— Читайте вы, — Хосе устало потер глаза. — Для этого мне нужны очки.
— Здесь на испанском, кажется, — мадам Ламберг прищурилась. — Я принесу футляр.
Очки явились быстро, и певец взял в руки бумагу. Шелушащиеся пальцы противно зашелестели по ее поверхности, но он не обратил на это внимания, давно привыкнув, нацепил очки на нос и начал читать, постоянно соскакивая по строчкам.
«Я рад, коллега, — писал автор, — что Вы вспомнили обо мне. Ваше письмо напомнило мне, кому я обязан своим существованием. Мы ни разу не пели с Вами вместе, о чем я сейчас бесконечно жалею, но в дни моей болезни, тогда, в далеком восемьдесят восьмом году, я слушал Рахманинова и Вас. О великом композиторе я не устаю говорить. Он композитор, а меня спрашивали, помнится, только о них. И поэтому Ваша фамилия никогда не звучала из моих уст. Вы должны простить мне это: я такой формалист! Но надеюсь, что это избавит Вас — да и меня! — от нежелательного внимания.»
Ваше пение помогло мне выжить. Мы с Вами одного года, и я говорил себе тогда: «Смотри, Хосе: он не младше тебя и наслаждается жизнью, заставляет своих слушателей тоже чувствовать ее прелесть». Я не преувеличиваю, когда пишу так: я действительно понимал все то, что было у меня из Ваших записей, и понимал гораздо лучше, чем когда я сам пел эти арии. Мне довелось слушать разные варианты «Una furtiva lagrima», но Ваш показался мне тогда наиболее… правдивым, что ли? Вы в самом деле понимаете, о чем поете, что чувствует герой, что требуется от Вас. Вы, верно, сейчас в недоумении: какую из Ваших записей слушал я тогда? Отвечу: фрагмент из постановки в Милане в Ла Скала восемьдесят седьмого года.
Страница 1 из 4
