Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. О любовной идиллии, разрешенном рукоприкладстве и хитроумной психологической манипуляции.
Добавить в моё избранное
14 мин, 16 сек 8277
Шлепки, все сильнее, следовали один за другим, перемежаемые поцелуями в шею и плечи. Саймон поежился, прерывисто вздохнул… Эзар почувствовал, что и его выдержка на исходе.
— Хватит? — быстро переспросил он.
— Хвати-ит, — согласно выдохнул Саймон, поворачиваясь и рывком садясь на постели. Он был весь пунцовый, но глаза блестели, а на физиономии расплывалась совершенно заговорщическая улыбка. — Наказать — значит простить, да?
Эзар успел только кивнуть, когда тот принялся с непривычной торопливостью расстегивать одну за другой пуговицы его мундира. И, чуть подсмеиваясь, император подчинился.
Много позже, переводя дух, Эзар лениво подумал о том, что идея себя оправдала. Саймон, ощутив внезапное монаршее недовольство на своей шкуре и получив тут же полное прощение, изменился в самой малости — но изменился уже сейчас. Обычно сдержанный в постели, всегда позволявший себя вести, он начал перехватывать инициативу, дразнить Эзара и не сдерживаться в выражениях в полный голос. Ничего по большому счету не поменялось, но чувствовалось, что Саймон не так скован, не оглядывается все время на возможное одобрение своего командира-монарха-и-любовника в одном лице. И это было не только правильно, но отменно приятно.
Во дворце властвовала глухая, тихая, сонная ночь. Иллиан потянулся, лежа на животе и подложив сцепленные в замок руки под щеку. Эзар, не утруждая себя расставанием с подушкой, только перекатил голову набок:
— Ну как? Я тебя не слишком?
«Слишком» было сказано для порядка. Эзар прекрасно видел и как хорошо было сейчас, и что получится из этого после. Сам Саймон пока не догадывался, что в следующий раз, во вполне рабочей обстановке, безошибочная память не позволит ему привычно трепетать перед возможной эзаровской немилостью. Да и неприлично может оказаться, хе-хе.
Саймон хмыкнул, уловив только внешний слой вопроса, и совершенно непочтительно отмахнулся:
— Да ладно. Мне не больно. Когда меня на спарринге задницей об пол прикладывают — вот это больше похоже на «слишком». — Задумчивая пауза. — Вы спросили из вежливости или из желания позаботиться?
Эзар все-таки повернулся на бок, опершись на локоть, коснулся руки Иллиана. Чуть склонив голову, он откровенно любовался молодостью и чем-то еще, что освещало лицо Саймона изнутри, как свечой, и думал, что подступающая старость, кажется, принесла с собой еще и сентиментальность.
— О тебе очень приятно заботиться, — откровенно ответил он, наконец. — И не пытайся обидеться. Да-да, приятно, вплоть до того, чтобы разрешить тебе, лакомке, эти чертовы конфеты отдельным законодательным актом.
— Не брал я их, — вздохнул Саймон непоследовательно.
— Значит, будешь, — невозмутимо поправил Эзар. — С моими приказами не спорят. Кстати, это намек. Можешь принести нам по штуке.
Иллиан послушно поднялся, бормоча себе под нос «И это я — лакомка?». Эзар проводил его внимательным взглядом: узкий в кости, невысокий, подтянутый и гораздо более мускулистый, чем это видно под глухим мундиром. Со спины, когда не видно совершенно мальчишечьего курносого лица, парень смотрелся на все свои тридцать. «Все тридцать, тоже мне!». Эзар понимал с досадной ясностью, что скоро он станет слишком стар для своего любовника. Никуда не деться, но еще есть несколько месяцев. Или даже лет, если очень повезет.
Когда с шоколадом было покончено, Иллиан машинально разгладил обертку на колене и вдруг спросил:
— Зачем вы только здесь эти конфеты держите? Не едите же. Я пересчитывал. Вчера было двадцать восемь, и неделю назад — двадцать восемь…
Только этому юному педанту придет в голову пересчитывать сласти в вазе, подумал Эзар. Или он со скуки? Не важно. Не важно, что он говорит. Важно — как смотрит. Со смущенным теплом и… гордостью, да.
— Для тебя держу, для кого же еще. — Император приподнял бровь, и Иллиан поймал шутку.
— Почтительнейше прошу, сэр, не рассказывайте об этом капитану Негри. А то он мне влепит два дополнительных часа тренировок. Он и так считает, что сидячая работа слишком легкая и что я себя не утруждаю перекладыванием бумажек.
— Вот я и беспокоюсь, не помешал ли твоей сидячей работе, — усмехнулся Эзар, тщательно выделив прилагательное голосом.
Секретарь не обиделся на смешок и понял правильно.
— Все со мной нормально. Да что спрашиваете, сами не видели?
— Видел и слышал, — подтвердил император и развернул мысль, внимательно следя за цветом ушей лейтенанта: — Звукоизоляция тут, к счастью, отменная. — Скромник не вспыхнул, как девица на выданье, уже хорошо. Сжалившись, Эзар добавил: — И потом, я-то не храню гробовое молчание.
— Ледяная сдержанность — категорически не ваш стиль, сэр, — тоном, каким оглашают официальное коммюнике, подтвердил секретарь. — Как в приватных, так и публичных ситуациях.
— Язва, — любовно сообщил Эзар.
— Хватит? — быстро переспросил он.
— Хвати-ит, — согласно выдохнул Саймон, поворачиваясь и рывком садясь на постели. Он был весь пунцовый, но глаза блестели, а на физиономии расплывалась совершенно заговорщическая улыбка. — Наказать — значит простить, да?
Эзар успел только кивнуть, когда тот принялся с непривычной торопливостью расстегивать одну за другой пуговицы его мундира. И, чуть подсмеиваясь, император подчинился.
Много позже, переводя дух, Эзар лениво подумал о том, что идея себя оправдала. Саймон, ощутив внезапное монаршее недовольство на своей шкуре и получив тут же полное прощение, изменился в самой малости — но изменился уже сейчас. Обычно сдержанный в постели, всегда позволявший себя вести, он начал перехватывать инициативу, дразнить Эзара и не сдерживаться в выражениях в полный голос. Ничего по большому счету не поменялось, но чувствовалось, что Саймон не так скован, не оглядывается все время на возможное одобрение своего командира-монарха-и-любовника в одном лице. И это было не только правильно, но отменно приятно.
Во дворце властвовала глухая, тихая, сонная ночь. Иллиан потянулся, лежа на животе и подложив сцепленные в замок руки под щеку. Эзар, не утруждая себя расставанием с подушкой, только перекатил голову набок:
— Ну как? Я тебя не слишком?
«Слишком» было сказано для порядка. Эзар прекрасно видел и как хорошо было сейчас, и что получится из этого после. Сам Саймон пока не догадывался, что в следующий раз, во вполне рабочей обстановке, безошибочная память не позволит ему привычно трепетать перед возможной эзаровской немилостью. Да и неприлично может оказаться, хе-хе.
Саймон хмыкнул, уловив только внешний слой вопроса, и совершенно непочтительно отмахнулся:
— Да ладно. Мне не больно. Когда меня на спарринге задницей об пол прикладывают — вот это больше похоже на «слишком». — Задумчивая пауза. — Вы спросили из вежливости или из желания позаботиться?
Эзар все-таки повернулся на бок, опершись на локоть, коснулся руки Иллиана. Чуть склонив голову, он откровенно любовался молодостью и чем-то еще, что освещало лицо Саймона изнутри, как свечой, и думал, что подступающая старость, кажется, принесла с собой еще и сентиментальность.
— О тебе очень приятно заботиться, — откровенно ответил он, наконец. — И не пытайся обидеться. Да-да, приятно, вплоть до того, чтобы разрешить тебе, лакомке, эти чертовы конфеты отдельным законодательным актом.
— Не брал я их, — вздохнул Саймон непоследовательно.
— Значит, будешь, — невозмутимо поправил Эзар. — С моими приказами не спорят. Кстати, это намек. Можешь принести нам по штуке.
Иллиан послушно поднялся, бормоча себе под нос «И это я — лакомка?». Эзар проводил его внимательным взглядом: узкий в кости, невысокий, подтянутый и гораздо более мускулистый, чем это видно под глухим мундиром. Со спины, когда не видно совершенно мальчишечьего курносого лица, парень смотрелся на все свои тридцать. «Все тридцать, тоже мне!». Эзар понимал с досадной ясностью, что скоро он станет слишком стар для своего любовника. Никуда не деться, но еще есть несколько месяцев. Или даже лет, если очень повезет.
Когда с шоколадом было покончено, Иллиан машинально разгладил обертку на колене и вдруг спросил:
— Зачем вы только здесь эти конфеты держите? Не едите же. Я пересчитывал. Вчера было двадцать восемь, и неделю назад — двадцать восемь…
Только этому юному педанту придет в голову пересчитывать сласти в вазе, подумал Эзар. Или он со скуки? Не важно. Не важно, что он говорит. Важно — как смотрит. Со смущенным теплом и… гордостью, да.
— Для тебя держу, для кого же еще. — Император приподнял бровь, и Иллиан поймал шутку.
— Почтительнейше прошу, сэр, не рассказывайте об этом капитану Негри. А то он мне влепит два дополнительных часа тренировок. Он и так считает, что сидячая работа слишком легкая и что я себя не утруждаю перекладыванием бумажек.
— Вот я и беспокоюсь, не помешал ли твоей сидячей работе, — усмехнулся Эзар, тщательно выделив прилагательное голосом.
Секретарь не обиделся на смешок и понял правильно.
— Все со мной нормально. Да что спрашиваете, сами не видели?
— Видел и слышал, — подтвердил император и развернул мысль, внимательно следя за цветом ушей лейтенанта: — Звукоизоляция тут, к счастью, отменная. — Скромник не вспыхнул, как девица на выданье, уже хорошо. Сжалившись, Эзар добавил: — И потом, я-то не храню гробовое молчание.
— Ледяная сдержанность — категорически не ваш стиль, сэр, — тоном, каким оглашают официальное коммюнике, подтвердил секретарь. — Как в приватных, так и публичных ситуациях.
— Язва, — любовно сообщил Эзар.
Страница 4 из 5
