Фандом: Гарри Поттер. Как приятно встретить товарища по несчастью! Или нет?
Добавить в моё избранное
7 мин, 13 сек 3298
От картины, изображающей ночной лес, веет холодом и страхом. Она написана в темных тонах: художник не поскупился на синюю и черную краски, и на фоне черно-синего неба уродливым кружевом сплетаются черные ветви деревьев, облепленные черно-зеленой листвой. В верхнем углу одиноко мерцают несколько светлых крапинок, окружая единственное на всем полотне бледно-желтое пятно: идеально ровный круг луны.
Впрочем, нет, не единственное. Посреди черно-зеленой с примесью бурого поляны задумчиво сидит белая зайчиха, окруженная колючим кустарником. Белоснежная шерсть словно мерцает в темноте, это блеклое свечение выдало бы зайчиху с головой, вздумай она спрятаться. Откуда-то из глубины леса доносится заунывный вой, и зверек прядает ушами, прислушиваясь, но не двигается с места. Вместо этого, устало вздохнув, зайчиха вытягивает переднюю лапу и принимается рассматривать ее. Вой из густой черноты звучит все отчетливее, явно приближаясь к поляне, но она даже не пытается убежать и с той же ленивой отрешенностью помахивает белоснежными ушами. Неожиданно вой замолкает, и наступает тишина, густая и гнетущая. Тишина кажется тяжелой, словно до нее можно дотронуться, она вот-вот сгустится из воздуха и липкой пеленой осядет на хрупкие черные ветки и бурую, скрытую в тенях, траву. Зайчиха опускает лапку и длинно зевает. Где-то в кустарнике слышно, как с шелестом осыпается несколько листьев, затем тихо хрустит ветка. Сбоку от того места, где сидит белоснежный зверь, темнота уплотняется, беззвучно обретая форму. Зайчиха поворачивает маленькую голову и косит черными бусинками глаз на две желтых искры, загоревшихся в сгустившемся мраке.
— А ну, пошел вон! — неожиданно рявкает она, и сгусток тьмы от неожиданности шарахается в кусты, громко шурша ветками.
— Ходят тут всякие, — злобно бурчит зайчиха, но зверь уже обрел уверенность и снова, горя желтыми глазами, мягко подступает к ней. Его тихая поступь призвана не скрыть приближение хищника от жертвы — это просто следствие того напряжения мышц, работающих в единой гармонии, которое следует перед прыжком.
— Пошел вон, я сказала, — зайчиха разворачивается и неожиданно оскаливается, демонстрируя тьме ряд мелких острых зубов. Из ее горла вырывается низкое рычание и хищник, окончательно растерявшись, бесшумно растворяется в ночи, решив поискать жертву попроще.
— Я могу ошибаться, — раздается сверху негромкий тенор, — но, по-моему, вы нарочно его провоцировали.
— Я могу ошибаться, — нелюбезно парирует зайчиха, задрав голову и высматривая в тенях источник звука, — но по-моему, у вас четыре ноги.
— Да, — с благородной горечью ответствует голос, — вы совершенно правы. Что не отменяет того факта…
— Послушайте, чем бы вы ни были, — перебивает его белый зверек, — каждый сбрасывает напряжение, как умеет.
— Не каждого при этом могут загрызть, — тонко подмечает голос. Слышится звук, средний между шелестом и фырканьем, как будто кто-то перелетел с ветки на ветку, и голос раздается снова, но уже ближе к земле: — И вообще-то, строго говоря, я филин.
— С четырьмя ногами? — скептически интересуется зайчиха. — А меня зовут Баббити, и не сказать, чтобы я была очень рада познакомиться.
— Если вам это что-нибудь скажет, — горько вздыхает филин, — я живу на картине «Ошибки Трансфигурации и их последствия». Погодите, та самая Баббити?
— Та самая, — ощерив зубы, соглашается зайчиха.
— Не знал, — восторженно квохчет голос, — что волшебник может принимать на картине свою анимагическую форму! Подумать только! Ведь это значит, что, быть может, кто-нибудь из живущих здесь волшебников может вернуть нам наш облик, надо только…
— Не может, — зло перебивает его Баббити и принимается ногой чесать за ухом.
— Простите?
— Не может волшебник, да и кто угодно другой, уже запечатленный на картине, менять свой облик.
— Но как же? — недоуменно лепечет тенор.
— А вот так! — яростно выплевывает зайчиха. — Художнику дали заказ нарисовать Баббити Раббити? Дали. Он ее видел? Не видел. Что делают нормальные художники? Пытаются худо-бедно восстановить облик того, кого изображают. Что делают особенно одаренные художники? Решают, что они умнее всех, а раз Баббити Раббити была анимагом, то сойдет и обычная зайчиха!
— Я бы не сказал, что вы обычная зайчиха, — галантно подмечает филин. В темноте наверху зажигаются два круглых желто-зеленых глаза и торопливо моргают.
— Да что вы, — огрызается Баббити. — Вот уж утешили, голубчик!
— А вы, — решает сменить тему беседы четырехногий филин, — постоянно здесь проживаете?
— Мерлин великий, нет, конечно! — рявкает зайчиха. — Я живу на пасторальной картине с замком, карикатурно злобным королем и тем самым пнем. Очень интересно и увлекательно и ни капельки мне не осточертело, представьте себе.
— А почему вы решили… м-м… столь радикально сменить обстановку?
Впрочем, нет, не единственное. Посреди черно-зеленой с примесью бурого поляны задумчиво сидит белая зайчиха, окруженная колючим кустарником. Белоснежная шерсть словно мерцает в темноте, это блеклое свечение выдало бы зайчиху с головой, вздумай она спрятаться. Откуда-то из глубины леса доносится заунывный вой, и зверек прядает ушами, прислушиваясь, но не двигается с места. Вместо этого, устало вздохнув, зайчиха вытягивает переднюю лапу и принимается рассматривать ее. Вой из густой черноты звучит все отчетливее, явно приближаясь к поляне, но она даже не пытается убежать и с той же ленивой отрешенностью помахивает белоснежными ушами. Неожиданно вой замолкает, и наступает тишина, густая и гнетущая. Тишина кажется тяжелой, словно до нее можно дотронуться, она вот-вот сгустится из воздуха и липкой пеленой осядет на хрупкие черные ветки и бурую, скрытую в тенях, траву. Зайчиха опускает лапку и длинно зевает. Где-то в кустарнике слышно, как с шелестом осыпается несколько листьев, затем тихо хрустит ветка. Сбоку от того места, где сидит белоснежный зверь, темнота уплотняется, беззвучно обретая форму. Зайчиха поворачивает маленькую голову и косит черными бусинками глаз на две желтых искры, загоревшихся в сгустившемся мраке.
— А ну, пошел вон! — неожиданно рявкает она, и сгусток тьмы от неожиданности шарахается в кусты, громко шурша ветками.
— Ходят тут всякие, — злобно бурчит зайчиха, но зверь уже обрел уверенность и снова, горя желтыми глазами, мягко подступает к ней. Его тихая поступь призвана не скрыть приближение хищника от жертвы — это просто следствие того напряжения мышц, работающих в единой гармонии, которое следует перед прыжком.
— Пошел вон, я сказала, — зайчиха разворачивается и неожиданно оскаливается, демонстрируя тьме ряд мелких острых зубов. Из ее горла вырывается низкое рычание и хищник, окончательно растерявшись, бесшумно растворяется в ночи, решив поискать жертву попроще.
— Я могу ошибаться, — раздается сверху негромкий тенор, — но, по-моему, вы нарочно его провоцировали.
— Я могу ошибаться, — нелюбезно парирует зайчиха, задрав голову и высматривая в тенях источник звука, — но по-моему, у вас четыре ноги.
— Да, — с благородной горечью ответствует голос, — вы совершенно правы. Что не отменяет того факта…
— Послушайте, чем бы вы ни были, — перебивает его белый зверек, — каждый сбрасывает напряжение, как умеет.
— Не каждого при этом могут загрызть, — тонко подмечает голос. Слышится звук, средний между шелестом и фырканьем, как будто кто-то перелетел с ветки на ветку, и голос раздается снова, но уже ближе к земле: — И вообще-то, строго говоря, я филин.
— С четырьмя ногами? — скептически интересуется зайчиха. — А меня зовут Баббити, и не сказать, чтобы я была очень рада познакомиться.
— Если вам это что-нибудь скажет, — горько вздыхает филин, — я живу на картине «Ошибки Трансфигурации и их последствия». Погодите, та самая Баббити?
— Та самая, — ощерив зубы, соглашается зайчиха.
— Не знал, — восторженно квохчет голос, — что волшебник может принимать на картине свою анимагическую форму! Подумать только! Ведь это значит, что, быть может, кто-нибудь из живущих здесь волшебников может вернуть нам наш облик, надо только…
— Не может, — зло перебивает его Баббити и принимается ногой чесать за ухом.
— Простите?
— Не может волшебник, да и кто угодно другой, уже запечатленный на картине, менять свой облик.
— Но как же? — недоуменно лепечет тенор.
— А вот так! — яростно выплевывает зайчиха. — Художнику дали заказ нарисовать Баббити Раббити? Дали. Он ее видел? Не видел. Что делают нормальные художники? Пытаются худо-бедно восстановить облик того, кого изображают. Что делают особенно одаренные художники? Решают, что они умнее всех, а раз Баббити Раббити была анимагом, то сойдет и обычная зайчиха!
— Я бы не сказал, что вы обычная зайчиха, — галантно подмечает филин. В темноте наверху зажигаются два круглых желто-зеленых глаза и торопливо моргают.
— Да что вы, — огрызается Баббити. — Вот уж утешили, голубчик!
— А вы, — решает сменить тему беседы четырехногий филин, — постоянно здесь проживаете?
— Мерлин великий, нет, конечно! — рявкает зайчиха. — Я живу на пасторальной картине с замком, карикатурно злобным королем и тем самым пнем. Очень интересно и увлекательно и ни капельки мне не осточертело, представьте себе.
— А почему вы решили… м-м… столь радикально сменить обстановку?
Страница 1 из 3
