Друзья по несчастью

— Я скрываюсь.

— Скрываетесь? Но, помилуй Мерлин, от кого?

— Это все сир Кэдоган, — неожиданно грустно отвечает зайчиха и тяжело вздыхает.

— Сир Кэдоган?!

— Ну, не то, чтобы сир Кэдоган. Скорее, его чокнутый друг, но, подозреваю, без сира Лионеля дело не обошлось. Вы когда-нибудь слышали про Иоганна?

— Того, который уже вторую сотню лет пытается дописать какое-то гениальное произведение?

— Уже не пытается, — мрачно уведомляет филина Баббити. — Этот друг сира Кэдогана каким-то образом убедил его не тратить жизнь зря на такую чепуху, и теперь Иоганн как с цепи сорвался, бродит по чужим картинам и воду баламутит.

— А вы-то, простите, здесь при чем?

— Можно подумать, — ехидно бурчит зайчиха, — я знаю. Заявился к нам на картину, весь такой в кудрях и благородный, поговорил со мной и весь аж помертвел. Решил, что всенепременно должен меня спасти — и мотается за мной, как хвост за саламандрой!

— Н-да, — резюмирует филин. — И вы его, стало быть, сбросили, как саламандра хвост?

— Саламандры, — ядовито просвещает Баббити, — не отбрасывают хвосты.

— Я вообще-то филин, — оскорбляется ее собеседник. — Мне простительно не знать.

— Это вы, как я погляжу, наполовину филин. А вторая половина кто?

— Табуретка, — бурчит филин. Голос его звучит при этом так жалко, что даже зайчиха смягчается:

— Ну, полно вам. Здесь полно таких же несчастных. Вот хоть я, чего далеко за примером ходить!

— А вы, — вдруг оживляется тенор, — приходите к нам. Мы хоть и неказисты, но зато все друг друга понимаем. Как-то, знаете, все приятней среди друзей по несчастью.

— Я подумаю, — ворчливо обещает Баббити.

Ваза, стоящая на изящном постаменте, негромко прокашливается, кривя ярко-красный рот.

— Опять напомадилаш, — негромко бурчит чудовищное создание, наполовину мышь-полевка, наполовину вставная челюсть — причем от обеих половин ему достались самые нелепые черты.

— Вам-то какое дело, — заносчиво отвечает ваза. — Завидно, небось.

— А то ж, — клацает зубами мышечелюсть. — Нам-то беж помады никуда, яшное дело.

— М-м, дамы, — встревает в диалог филин, чья нижняя половина тела изящно завершается четырьми деревянными ножками. — Давайте не будем ссориться. У нас…

— Он предлагает вам, дорогая, — приторно-нежно поясняет ваза, пожевав яркими губами, — перестать приставать к окружающим, когда вашего мнения не спрашивали.

— А по-моему, — беззастенчиво отвечает мышь, — он предлагает поштаратьшя не быть большей дурой, чем вы ешть на шамом деле. Хотя что это я, — вздыхает она, — откуда у важы могут быть можги?

— Оттуда же, откуда они могут быть у вставной челюсти, — брезгливо отвечает ваза. — Вы себя в зеркале-то видели хоть раз? Прежде чем бросаться гномами, знаете ли, в чужой огород.

— А вы? — не сдается ее собеседница. — И ешли видели, то, ради Мерлина, как? Ведь у ваш даже глаж нет!

— Хм-хм, — снова влезает в беседу третий обитатель картины, — давайте закончим на сегодня с дружескими перепалками. Я хотел сказать, что…

— Дружешкими, — фыркает мышечелюсть и хищно клацает резцами. — Вы что же, полагаете, что мы тут кокетштва ради штараемшя, что ли?

— Да я лучше спрыгну и разобьюсь вдребезги, — вопит ваза, разевая красный рот, — чем буду выслушивать такие клеветнические намеки! Как вам не стыдно!

— Да ты уже школько лет, как обещаешь, — подзуживает мышь, рассеянно почесывая крохотными пальчиками крупные коренные зубы неестественно белого цвета, — а я вше не дождуш никак.

— Вы, — задыхается ваза, от волнения начиная мелко подпрыгивать, нежно звеня фарфоровым горлом, — у вас хоть капля совести есть?

— Нет, — честно признается челюсть, постукивая мышиным хвостиком, — жато ешть ошень много жубов. — И в подтверждение своих слов она звонко стучит всеми зубами.

— Дамы, да прекратите же! — надрывается филин, подскакивая на всех четырех ножках и возмущенно щелкая клювом. — В каком свете вы выставляете нас перед…

— Да, — перебивает его ваза, прекращая подпрыгивать и разворачиваясь ртом к мыши, — вы нас всех позорите!

— Ваш, моя дорогая, — не отстает та, — и пожорить-то не надо, вы и шами шправляетеш! А я, так шкажать, придаю вшему этому эштетичешкую жавершенношть!

— А ну, хватит! — рявкает филин, звучно приземляясь на деревянные ноги. — Вы ведете себя совершенно неподобающим образом. А ведь у нас сегодня гостья!

— Не вижу никакой гоштьи, — парирует мышь.

— Это потому, что у вас зубы глаза загораживают, — поясняет ваза, презрительно кривя губы.

— А у ваш их вообще нет, — не остается в долгу мышечелюсть, — молчали бы уж лучше.

— Это совсем особенная гостья! — вопит филин, отвлекая их от нового витка ссоры. — Баббити Раббити!