Целитель

День боли

Какое же все-таки кощунственное и чудовищное зрелище — мертвая намтару…

Яду было мало. Мы возвращались в лабораторию в молчании, понимая, что с трудом собранных нами скудных капель едва хватит на то, чтобы поддержать нежизнь немногих избранных и попытаться обратить, пусть и без надлежащего ритуала, тех, у кого не осталось иного шанса. Теперь, после утраты священного существа, нужно было срочно просить помощи, быть может, даже в Нар-Анкаре. Хотя у кого же теперь просить ее, если владыка Арантир погиб… Неужели все кончено? Неужели он не справился? Этого не может быть. Это невероятно. Если демоны прорвались в Асхан, то…

Я задержался на галерее и взглянул на небо — оно по-прежнему было безоблачным. Земля не содрогалась, не лился сверху огненный дождь, да и атаковать нас больше никто не пытался. Мир за стенами замка оставался тихим и безмятежным, почти сонным, словно бы ничего и не произошло. Значит, он сумел? Все-таки смог?

После внезапного вторжения демона в человечьей личине, разгромившего академию, помогать было почти некому — убитых оказалось куда больше, чем раненых. Страшная рутина осталась позади: уцелевшие подобрали павших, особенно оберегая останки тех, кого еще можно было попытаться вернуть; бледные, дрожащие от потрясения слуги как можно быстрее смыли кошмарные лужи, оставшееся в коридорах и комнатах, убрали разбитую утварь, обломки доспехов и оружия. В память о погибших повсюду приспустили флаги, притушили свет, и замок наш погрузился в полутьму и скорбное безмолвие.

Компрессы, повязки, омовения, бальзамирующие составы, зелья, заклинания… Все мои наставники и друзья трудились не покладая рук. Убедившись, что никто из пострадавших и усопших братьев не остался без внимания, я собрал все, что было нужно для первой обработки ран, и поспешил к той, за которую тревожился сильнее всего. Еще издали я услышал дикие крики, и у меня оборвалось сердце. Я не выдержал и побежал со всех ног…

Зару спасли доспехи и невероятное везение. Напавший на нас демон ранил ее и сбросил с высоты, и она лишь по милости Асхи не разбилась насмерть. После падения на яростной деве не осталось ни одного живого места. Когда ее нашли, она была в беспамятстве, но теперь, истекающая кровью и мучимая страшной болью, отчаянно кричала, требовала вернуть оружие, все еще кому-то угрожала…

Когда я ворвался в комнату, Зару окружала целая толпа — с нее с великим трудом сумели снять исковерканную броню и окровавленную одежду, но ее растревоженному телу стало только хуже — после того она и впала в буйство.

— Оставьте меня! Прочь руки! Дайте мне до него добраться!

— Госпожа…

— Я убью его, убью! Отдайте мне меч! Отдайте! — бесновалась Зара. Несколько живых и немертвых с трудом удерживали ее на щите, на котором до того принесли.

— Зара, успокойся, не надо! Не шевелись, нельзя.

— Госпожа Зара, пожалуйста! Все уже закончилось, все позади, вот видите, господин лекарь здесь, пришел вам помочь…

— Матиас, хвала Асхе, наконец-то! Мы уже не знаем, что с ней делать, половина костей переломана, а она вскакивает и пытается бежать, хотя даже шевелиться толком не может!

Я подскочил к Заре и упал подле нее на колени. Она увидела меня, и на мгновение ее затуманенный взор прояснился.

— Ты… ты! — вскрикнула она с ненавистью и снова дернулась. — Убирайся отсюда… вон! Ничтожество! Не смей на меня смотреть!

Я сам раньше такого не видел, но в книге, которую давал мне когда-то владыка, читал о том, что, получив тяжкие раны в бою или по прискорбной случайности, несчастные страдальцы порой не сознают, что с ними происходит, пытаются куда-нибудь идти, сражаться или даже смеются. Там было указано, что верить им нельзя, как нельзя и оставлять без помощи, иначе они быстро и неминуемо гибнут. От этой мысли я похолодел, хотя, зная ненависть Зары, не удивился ее словам. Она многих не любила, а уважала разве что владыку да мать Геральду, но меня уже несколько лет особо выделяла: всегда была резка со мной, никогда не упускала случая прилюдно меня унизить, с ее уст постоянно срывались грубые и жестокие слова, колкости и издевки. Но сейчас она металась, окровавленная, едва прикрытая, страшно бледная, в холодном поту, с чудовищно расширившимися зрачками — и без того темные глаза ее стали совершенно черными. Кровь капала из ее носа, кровь была между ее ног, которые она держала в неестественной, почти непристойной позе, не в силах выпрямить, кровь вытекала из глубокой раны на плече, и одна ее рука была неподвижна. Не успел я ответить, как другой рукой она с размаху ударила меня по лицу:

— Лекарь! Где ты был, зачем пришел, если не можешь помочь?! Аиш, во имя Асхи, убей меня! Хоть ты помоги! Добей меня!

— Матиас, сделай что-нибудь… — Аиш, отпустивший, подобно вампиру, длинные волосы, но все еще вполне живой, сам был бледен, точно мертвец.