Фандом: Шерлок BBC. Пока Шерлок «мертв», он пишет Джону больше писем.
Добавить в моё избранное
7 мин, 30 сек 1720
Вместо этого писал какую-то ерунду.
Я обещал записать все это на бумаге, но я не знаю как. Я могу сказать, что люблю тебя, могу сказать, когда все это началось, но выразить остальное, используя слова, объяснить все остальное — невозможно. И это не громкие слова.
Я все испортил. Все. Если бы ты знал, в каком я состоянии на данный момент, то, вероятно, убил бы меня собственными руками. Я пытаюсь вспомнить, когда и что последнее съел. Думаю, на днях сгрыз крекер. Или что-то в этом роде. Хм. Наверное, я съел больше, чем только это, просто из-за биологической необходимости, поэтому, видимо, все еще жив, но не припоминаю ничего такого. Ты был бы потрясен.
И у меня было все. Все, что я мог когда-либо хотеть. У меня был ты, и это было больше, чем я мог когда-либо предположить. Я хотел тебя сильнее, чем вообще ожидал от себя. Ты был у меня каждую ночь и каждое утро, и все остальное время. Я знаю, раньше тебя раздражала моя тенденция говорить с тобой, когда тебя нет в квартире, но не думаю, что ты хоть когда-нибудь понял: я делал это не потому, что не замечал твоего отсутствия, я делал это, потому что для меня ты всегда был рядом, везде. Я носил тебя с собой так же верно, как сердце в своей груди. Те времена, когда тебя не было рядом со мной, были неважными, нерелевантными, удаленными из памяти и мозга. В последний раз, когда мы виделись, ты обвинил меня в том, что я — машина, и был прав в каком-то смысле, я — машина, которая приходит в движение лишь в твоем присутствии. Остальная часть моей жизни не существовала для меня.
И я знал это, знал до того, как спрыгнул с крыши. Знал все до последней йоты, все, что сейчас сказал тебе. Эмоции не настолько чужды мне, чтобы я не смог понять своей влюбленности в тебя, такой безнадежной, такой упоительной. Я могу использовать все эти поэтические клише, ибо они окажутся точными. Единственное, о чем я не догадывался — это то, насколько сильно буду скучать по тебе, потеряв…
Если ты спросишь Лестрейда и Майкрофта обо мне, они скажут тебе поразительную вещь, которая заключается в том, что я всегда все просчитываю на шаг вперед.
«Дорогой Джон», — написал Шерлок на листке бумаги перед собой. Он только что закончил перечитывать последнее письмо, которое написал, и был так же недоволен, как и перед этим. Он потерпел неудачу даже в этом, как и с треском провалился во многих вещах, большинстве вещей, случившихся в недавнем прошлом. Его рука ныла, и болело все тело; ветер ревел снаружи и сотрясал стены хижины.
Шерлок нахмурился и постучал ручкой по краю стола, глядя на буквы имени Джона — кривая Д, и косая Н. Самое простое, самое скучное, самое распространенное имя в мире. Практически шутка само по себе, оно было настолько обыденным и скучным. Вездесущим. И Шерлок повторял его так много раз, ежедневно — с нежностью, раздражением, страхом, заискивающе и глубокомысленно, и ни разу не остановился, чтобы подумать, каким образом факт частого озвучивания этих простых букв заставляет это имя застревать в горле, душит его и переворачивает всю душу.
Стук в дверь был настолько неожиданным, что на мгновение он решил, будто это ветер стучит обо что-то снаружи. Потом стук повторился. Шерлок посмотрел на дверь и потянулся за пистолетом на столе, лежащим рядом с письмом, которое он так и не написал. Казалось маловероятным, что убийца будет стучать, обнаруживая себя, но было еще невероятнее, что кто-то вообще может стучать в эту дверь, затерянную в глубокой, заснеженной лесной глуши. Он пошел на такие жертвы, чтобы притвориться мертвым, провернув все тщательно и на этот раз окончательно. Он должен был избежать любого контакта с людьми.
Стук раздался снова, и любопытство взяло верх, как и всегда. Шерлок не был склонен играть роль доброго самаритянина, но должен был узнать, кто бродил по Сибири посреди ревущей метели. Взведя курок, он двинулся вперед и открыл дверь.
Снег закружился вместе с порывом холодного воздуха, и Шерлоку пришлось прищуриться и перевести дыхание, чтобы хоть что-то разглядеть сквозь белую пелену перед собой. Он увидел фигуру невысокого, коренастого мужчины, которую немедленно узнал, но отказывался поверить своим глазам, потому что это было невозможно, потому что он должен быть галлюцинацией, потому что…
Имя заклокотало в его горле, расширяясь так, что он стал задыхаться. Впервые за шесть месяцев и девять дней, Шерлок Холмс произнес вслух:
— Джон.
Я обещал записать все это на бумаге, но я не знаю как. Я могу сказать, что люблю тебя, могу сказать, когда все это началось, но выразить остальное, используя слова, объяснить все остальное — невозможно. И это не громкие слова.
Я все испортил. Все. Если бы ты знал, в каком я состоянии на данный момент, то, вероятно, убил бы меня собственными руками. Я пытаюсь вспомнить, когда и что последнее съел. Думаю, на днях сгрыз крекер. Или что-то в этом роде. Хм. Наверное, я съел больше, чем только это, просто из-за биологической необходимости, поэтому, видимо, все еще жив, но не припоминаю ничего такого. Ты был бы потрясен.
И у меня было все. Все, что я мог когда-либо хотеть. У меня был ты, и это было больше, чем я мог когда-либо предположить. Я хотел тебя сильнее, чем вообще ожидал от себя. Ты был у меня каждую ночь и каждое утро, и все остальное время. Я знаю, раньше тебя раздражала моя тенденция говорить с тобой, когда тебя нет в квартире, но не думаю, что ты хоть когда-нибудь понял: я делал это не потому, что не замечал твоего отсутствия, я делал это, потому что для меня ты всегда был рядом, везде. Я носил тебя с собой так же верно, как сердце в своей груди. Те времена, когда тебя не было рядом со мной, были неважными, нерелевантными, удаленными из памяти и мозга. В последний раз, когда мы виделись, ты обвинил меня в том, что я — машина, и был прав в каком-то смысле, я — машина, которая приходит в движение лишь в твоем присутствии. Остальная часть моей жизни не существовала для меня.
И я знал это, знал до того, как спрыгнул с крыши. Знал все до последней йоты, все, что сейчас сказал тебе. Эмоции не настолько чужды мне, чтобы я не смог понять своей влюбленности в тебя, такой безнадежной, такой упоительной. Я могу использовать все эти поэтические клише, ибо они окажутся точными. Единственное, о чем я не догадывался — это то, насколько сильно буду скучать по тебе, потеряв…
Если ты спросишь Лестрейда и Майкрофта обо мне, они скажут тебе поразительную вещь, которая заключается в том, что я всегда все просчитываю на шаг вперед.
«Дорогой Джон», — написал Шерлок на листке бумаги перед собой. Он только что закончил перечитывать последнее письмо, которое написал, и был так же недоволен, как и перед этим. Он потерпел неудачу даже в этом, как и с треском провалился во многих вещах, большинстве вещей, случившихся в недавнем прошлом. Его рука ныла, и болело все тело; ветер ревел снаружи и сотрясал стены хижины.
Шерлок нахмурился и постучал ручкой по краю стола, глядя на буквы имени Джона — кривая Д, и косая Н. Самое простое, самое скучное, самое распространенное имя в мире. Практически шутка само по себе, оно было настолько обыденным и скучным. Вездесущим. И Шерлок повторял его так много раз, ежедневно — с нежностью, раздражением, страхом, заискивающе и глубокомысленно, и ни разу не остановился, чтобы подумать, каким образом факт частого озвучивания этих простых букв заставляет это имя застревать в горле, душит его и переворачивает всю душу.
Стук в дверь был настолько неожиданным, что на мгновение он решил, будто это ветер стучит обо что-то снаружи. Потом стук повторился. Шерлок посмотрел на дверь и потянулся за пистолетом на столе, лежащим рядом с письмом, которое он так и не написал. Казалось маловероятным, что убийца будет стучать, обнаруживая себя, но было еще невероятнее, что кто-то вообще может стучать в эту дверь, затерянную в глубокой, заснеженной лесной глуши. Он пошел на такие жертвы, чтобы притвориться мертвым, провернув все тщательно и на этот раз окончательно. Он должен был избежать любого контакта с людьми.
Стук раздался снова, и любопытство взяло верх, как и всегда. Шерлок не был склонен играть роль доброго самаритянина, но должен был узнать, кто бродил по Сибири посреди ревущей метели. Взведя курок, он двинулся вперед и открыл дверь.
Снег закружился вместе с порывом холодного воздуха, и Шерлоку пришлось прищуриться и перевести дыхание, чтобы хоть что-то разглядеть сквозь белую пелену перед собой. Он увидел фигуру невысокого, коренастого мужчины, которую немедленно узнал, но отказывался поверить своим глазам, потому что это было невозможно, потому что он должен быть галлюцинацией, потому что…
Имя заклокотало в его горле, расширяясь так, что он стал задыхаться. Впервые за шесть месяцев и девять дней, Шерлок Холмс произнес вслух:
— Джон.
Страница 2 из 2
