Отвергнутые

I. На дне

В канализации было так темно, что даже старый масляный фонарь, то начинающий нервно мигать, то кое-как проглядывающий одиноким жёлтым глазом, мало чем помогал привычным к темноте глазам, лишь нехотя позволяя выхватывать из затхлого мрака сырые, все в потёках и проступившей инеем белой извести стены, под которыми изредка шустрыми тенями проскальзывали и растворялись тощие мокрые крысы. Ледяная, несмотря на давно и терпко властвующий май, вода, наполненная гнилым отрепьем, мусором и чем-то противно липким и тягучим, доходила почти до колен и мешала двигаться, а вонь перешибала все надежды вынюхать в мешанине смерди две тонкие, почти неощутимые струи знакомых, потерявшихся в холоде подземелья запахов.

Дольчетто почти падал в изнеможении, мечась и скуля, как загнанная, обессилевшая от отсутствия видимой цели оголодавшая собака, но всё же сжимал ржавое кольцо фонаря и тащился вперёд, изредка отирая ладонью проступившую из разбитого в стычке носа тёплую кровь. Смачное эхо плеска давило на уши настойчивым звоном, смрад сточной канавы щипал и ел гортань, в боку нещадно кололо. Сапоги, большие и неуклюжие, были полны воды и, разбухнув, мешались, как кандалы, но он боялся снимать их, опасаясь проколоть на ржавом мусоре обмёрзшие ступни и заработать столбняк, хоть иной раз мысль избавиться от лишней довольно тяжёлой обузы и заползала в опустошённую уставшую голову.

Подняв фонарь ещё выше и выдрав себя из смрадного безмолвия сточных туннелей, Дольчетто ещё раз принюхался, сглатывая слюну и хлюпая кровью, но не ощутил ничего даже близко похожего на то, к чему рвался, и безнадёжно, жалобно взвыл:

— Бидо! Мартель! Где же вы?!

Эхо всплеснулось вдалеке и стихло, звеня в хриплом тяжком дыхании.

— Ну уж нет, меня патрон за уши выдерет и прибьёт, коль вас не отыщу, — стиснул Дольчетто зубы и поковылял дальше, с облегчением проглядев слабый решётчатый отблеск света на казавшейся чёрной воде.

Как во муромском лесу

Раздавались шорохи -

Шайку добрую мою

Окружили вороги.

Зря недоброе они

Против нас затеяли -

С божьей помощью пожнут

То же, что посеяли…

Тактика разбежки врассыпную при особом и не сулящем ничего хорошего запахе жареного очень помогала в плане сохранности жизней и общей целостности банды, промышлявшей вольным заработком, но имела один недостаток: трудно было отыскать друг дружку, и порой поиски затягивались на несколько дней. Как ни крути, не повези им подобрать парнишку, скрещенного с охотничьей собакой, дела шли бы совсем скверно. Но против не терпящего каких-либо вольнодумств тона патрона Грида и слов «мне тыщу лет без сотни не нужны дохлые мертвяки, так что быстро сматывайтесь, если чуете, что пользы не принесёте» придумать достойный ответ не представлялось возможным.

К тому же и логика, учитывая количество и сравнительно неровный уровень боевых качеств отдельных отщепенцев, в этой фразе была. В самом деле, не может же Бидо, бывший попрошайка, рахитичный и довольно слабый в плане физических кондиций, ныне добровольный шпион, драться наравне с прошедшим войну Роа, который к тому же раза в три или четыре его здоровее. Идти дальше было некуда — либо подыхать с голоду в грязной подворотне, либо бродяжничать вместе с сомнительного происхождения рецидивистом, либо вновь возвращаться испускать последний дух в лабораторные застенки: не больно великий выбор, а другого нет. Так что приходилось бандитам, стиснув зубы и зажимая раны, кидаться то в ближайшие подворотни, слабо надеясь на наличие там открытого люка, то за бараки, стремясь вырваться на пустыри, на вольный простор, убежать подальше от погони.

Вот только не всегда успевали.

Как, например, сегодня, когда в не очень законно отреквизированный ими под временную базу старый паб пришли заблаговременно предупреждённые и, как следствие, хорошо вооружённые местные военные.

Первым погиб, не успев добраться до чёрного хода, худенький и вёрткий, доселе шутя уворачивавшийся от шальных пуль Тилль, химера, некогда на пробу, почти шутки ради преобразованная с крысой, — юноша, едва выбившийся из мальчишеской скорлупы, с несимметричными чертами маленького лица и чуть косыми в стороны жёлто-карими глазами, бездельник, щёголь и плясун, самый весёлый и болтливый из всех. Перед этим он, шутливо отказавшись от дармовой выпивки, найденной за заколоченной дверью, зачем-то вылез наружу и коротким взглядом выцепил со стороны площади болезненно знакомые тёмные мундиры — это и сохранило им жизни.

Словно фотография отпечаталась перед расширившимися глазами: распахивается, болтается на разворочанных затворах дверь, повисает в проёме, вцепившись корявыми лапками в рассохшиеся косяки, бледный Тилль, кричит:

— Патрон! Ребята! Там…

И сразу вслед за недоговоренным «там» — коротко и безжалостно хлестнувшая очередь, рассекшая тщедушное тело, навсегда оборвавшая щебечущий сорочий тон, подломившая худую шею.