Отвергнутые

— Вот посмотри. — Заставив себя не смотреть на заманчиво медленно цепляющегося за край детской рубахи жука (ещё, чего доброго, ребёнок испугается), Бидо, так протянув руки, чтобы хозяйская дочка видела, осторожно потянул малиновые кончики тычинок, вытянул их из растрёпанной неравномерно пушистой головки и закусил зубами прозрачные кончики. Во рту засквозил привкус горького сахара. — Видишь? — улыбнулся попрошайка. — Давай теперь ты.

— Их можно есть?

— Едят же шмели.

Девочке, судя по всему, ещё не было даже трёх лет, и пальцы слушались её плохо — почти вечность по меркам химеры прошла, прежде чем она перестала безуспешно обрывать языки мелких свернувшихся лепестков и завладела двумя целыми тычинками. Попробовав, малышка расплылась в робкой улыбке, светя ещё не полностью выросшими молочными зубами:

— Вкусно. Дядя, а они все такие?

— А разве есть пчёлы, которые не летают и не собирают мёд? — лукаво склонил обмотанную светлой тряпкой голову набок Бидо.

Удар попал в цель — мать девочки держала пасеку, и уж кому, как не ей, было знать о вечно жужжащих вдалеке за домом, недалеко от пойменного луга, полосатых скромных пчёлах, без страха кружащих около колодца.

— Я не боюсь пчёл, — сообщила девочка. — Они добрые.

Бидо со смехом поправил венок, сползший ей на ухо.

— Цветы не растеряй, бесстрашная!

Малышка беззубо смеялась. В выгоревших пушистых космах путалось полуденное солнце.

— Хо­рошая доч­ка у вас, — че­рез рас­пахну­тое ок­но зас­мотре­лась на де­воч­ку Мар­тель, тол­ком не до­ев по­дог­ре­тую в мис­ке кар­тошку с мя­сом и лу­ком, ве­лико­душ­но по­дог­ре­тую ра­душ­ной па­сеч­ни­цей, — она при­жима­ла мис­ку к на­бито­му жи­воту и рас­се­ян­но гре­ла об ос­ты­ва­ющую по­суди­ну ла­дони, жму­рясь и бла­женс­твуя от рас­плы­ва­юще­гося по нут­ру сы­того теп­ла. — Ой, как я на­елась, хо­зяй­ка!

— Это меньшая, — охотно сообщила хозяйка, явно обрадовавшаяся возможности выговориться — все деревенские давно знали обо всём, что случалось на её дворе, но случайно забредшая девушка из наёмных рабочих — по крайней мере, так она сообщила, а хозяйке не хотелось прослыть скаредой и отказать во временном пристанище людям явно не бандитского вида, хоть потёртая куртка одного из них, чёрного, похожего на южанина, и нагоняла сомнения — слушала охотно. — Две старшие опять где-то шляются… Девчата!

— У меня сестёр не было. Братья были, двое. — При воспоминании об оставленном где-то далеко, давно ушедшим в забытие доме в груди что-то понуро сжалось.

— Может, оно и хорошо, — беспечно отозвалась женщина, отмыкая дверь, ведущую в кладовку — занести обратно ведро с перезимовавшим картофелем. — Помощники дома остались… Ты-то сама как — на войне была, верно? По взгляду видно. Потухшая.

— Была, — сухо подтвердила Мартель, закрыв глаза: заживающее, но всё ещё ноющее плечо давало о себе знать тупой, то и дело просыпавшейся болью, перетекавшей в шрамы, въевшимся в кожу сизо-алым знаком отметившие те места, которые рассекло осколками при давней атаке, свист которой то и дело воскресал в замирающей памяти.

— Э, ничего святого у них нет, — посетовала пасечница, погружаясь в сладко, по-домашнему пахнущие тени кладовой. — Девчонок…

Нет, нельзя, чтобы ещё раз была война, в беззвучном отчаянии подумала Мартель, схватив ладонью с новой силой заболевшее плечо и торопливо гладя его, словно успокаивая тянущее нытьё в заживающей ране. Девочка во дворе со звонким захлёбывающимся смехом трепала так и сяк обрывок шарфа, отданного Бидо «поиграть». Ведь и эту маленькую тогда…

— Хорошо тебе, ящер рахитичный! — не без явной досады бросил Грид, от души всадив топор в колоду и отирая на лице проступивший, щиплющий глаза пот: хозяйка, ухватившись за случайно оброненное спасительное «наёмный рабочий», обрадовалась редкой в деревне возможности столкнуть на кого-то, обладающего мало-мальскими силёнками и явной неприхотливостью по причине шаткого социального положения, колку дров, посему теперь тот, раздетый по пояс по причине жары и впряженный в скучное, не самое лёгкое дело, действительно напоминал малотребовательного добровольного рабочего. — Взялся девчонке байки петь и сидит себе! Честное слово, когда осядем на месте — припомню! Отбегаешь своё как миленький!

— А виноват я, что белым беретам понравились ящерицы? — щербато оскалился Бидо.

— На данный момент вполне. Подбери хвост и тащись подбирать лучину! — Помотав головой, словно злясь на строптивость подчинённого, Грид поплевал на остывшие ладони, с угрожающим видом растёр их и так взялся за топорище, словно намеревался в следующую секунду превратить безобидный инструмент в орудие возмездия.

Сунув ребёнку недооборванный растрёпанный клевер, Бидо встал, покрепче перевязал распушившийся, давно махрящийся кушак, сочиненный из какого-то шарфа, — чтоб лохмотья в ногах мешались поменьше — и с виноватым видом начал подбирать щепки.