Отвергнутые

— Не сни­мая бо­тинок и кур­тки, Грид при­лёг на край кро­вати, ос­то­рож­но об­хва­тил её за пле­чи, слег­ка на­давив на за­рас­та­ющие под по­вяз­ка­ми ра­ны, и креп­ко при­тянул к се­бе. — Спи.

Мар­тель, тол­ком не осоз­на­вая ни се­бя, ни все­го тво­рив­ше­гося вок­руг, ус­та­ло прит­кну­лась к его го­ряче­му бо­ку, слу­шая чу­жое раз­ме­рен­ное сер­дце­би­ение. Ре­бята за сте­ной ути­хоми­рились и, су­дя по все­му, зас­ну­ли. За раз­би­тым ок­ном в лет­ней прох­ла­де под­ни­мал­ся пар от сог­ре­той за день чёр­ной зем­ли.

За­сыпать под на­дёж­ной, как щит, опо­рой, от ко­торой тер­пко и ус­по­ка­ива­юще жар­ко пах­ло гарью, по­том и ку­ревом, не ду­мая о бы­лых кош­ма­рах и не­весё­лом бу­дущем, бы­ло нам­но­го лег­че. Мяг­кая тем­но­та слов­но тя­нула её в се­бя, приг­ла­шая за­быть­ся на ка­кое-то вре­мя и не вспо­минать ни о дур­ном, ни о хо­рошем.

«Не плачь, дев­чонка, — шеп­та­ли те­ни. — Дождь не идёт веч­но. Ско­ро выг­ля­нет сол­нце».

Да, рас­се­ян­но сог­ла­шалась Мар­тель и про­вали­валась ещё глуб­же, рас­тво­ря­ясь в пе­режи­той бо­ли. Ко­неч­но, так оно и бу­дет. Я знаю.

Пря­ным ве­сен­ним прив­ку­сом всплы­ли смут­ные вос­по­мина­ния о ми­молёт­ном до­рож­ном пе­реды­хе в ка­ком-то приг­ра­нич­ном трак­ти­ре, ког­да го­лова кру­жилась от спёр­той па­хучей ду­хоты, но­ги не осо­бен­но слу­шались и очень хо­телось хрип­ло петь, зах­лё­быва­ясь тор­жес­твом жиз­ни, пе­рех­ва­тив­шим за гор­ло. Да, имен­но тог­да, гля­дя, как вдох­но­вен­но пля­шет на сто­ле под­вы­пив­ший, го­гочу­щий с собс­твен­ной не­ук­лю­жес­ти то­щий кры­сёныш Тилль, как жиз­не­радос­тно и бес­стыд­но хо­хочет Доль­чет­то, тор­жес­тву­юще ко­сясь на на­дуто­го, оби­жен­но­го про­иг­ры­шем в скат Уль­чи, по­лурас­стёг­ну­тая Мар­тель по­цело­вала слад­ко жму­ряще­гося, нас­квозь про­пах­ше­го ды­мом и гарью рас­сла­бив­ше­гося Гри­да, как-то очень удоб­но ока­зав­шись ря­дом с ним в те­ни, за ог­ра­дой вы­пито­го ви­на, и во рту дол­го дер­жался ди­кий прив­кус ме­шани­ны сла­бого ал­ко­голя, де­шёвых си­гарет и че­го-то ещё очень вкус­но­го, вро­де нас­то­яв­шей­ся виш­нёвки, на­гоня­ющий ру­мянец сты­да на ску­лы и слад­ко сжи­ма­ющий­ся тёп­лым ко­мом внут­ри. Под хме­лём, ра­зуме­ет­ся, тог­да бы­ли оба.

«А в ме­ня бы ты влю­билась, кра­сави­ца? Ты вон ка­кая дев­ка вид­ная, да и я, смею ду­мать, на ро­жу не шиб­ко стра­шен!» — озор­но под­на­чивал Грид её, пь­янея под вин­ны­ми па­рами, воль­но раз­ва­лив­шись на ши­рокой бар­ной скамье — рас­стёг­ну­тый во­рот чёр­ной ру­бахи сбил­ся чуть ли не на пле­чо, ко­лени в сто­роны, — и под­ли­вая се­бе ещё крет­ской вы­пив­ки, вкус ко­торой сра­зу же уда­рял в го­лову, и не­серь­ёз­ность это­го хмель­но­го за­яв­ле­ния под­хлёс­ты­вали озор­ные огонь­ки в блес­тя­щих зрач­ках. Мар­тель без­застен­чи­во хо­хота­ла, по­нимая всю глу­бину его вранья — в са­мом де­ле, да что вид­но­го в ху­дой и нер­вной ос­три­жен­ной вче­раш­ней сол­датке в муж­ских по­лусол­дат­ских лох­моть­ях с чу­жого пле­ча? — гор­до вздёр­ги­вала за­ос­трив­ший­ся вес­нушча­тый нос и кое-как рас­прав­ля­ла рас­стёг­ну­тый жёс­ткий во­рот­ник, по­тому что бы­ло жар­ко, бро­сала ре­шитель­ное«охо­та над чес­тной де­вуш­кой сме­ять­ся!» — и да­же по­лупь­яной прек­расно по­нима­ла, что не кри­вит ду­шой. В са­мом де­ле, ведь в та­кого, как пат­рон, труд­ное де­ло втрес­кать­ся по уши — вот ещё! Ни ко­ла, ни дво­ра, ни­чего за ду­шой, гла­за на­халь­ные, жи­лис­тый, как хлыст, весь до­рож­ным ды­мом про­мари­новал­ся, а жмот-то, жа­дюга же ред­кос­тный! То за еду жмёт­ся пла­тить, то за ма­ло-маль­ски тёп­лый плащ на са­мого Роа Ама­то, что га­бари­тами два мет­ра на пол­то­ра и нра­вом спо­кой­нее хо­лод­но­го утю­га, кри­чит, на нос­ки прив­ста­ёт, по гру­ди стук­нуть пы­та­ет­ся. Чёрт, а не му­жик!

Толь­ко, быть мо­жет, уже тог­да, зи­мой, сто­ило бы как на ду­ху соз­нать­ся се­бе, что ря­дом с ним бы­ло так у­ют­но си­деть и хо­хотать над тан­цор­ски­ми вык­ру­таса­ми вих­лясто­го Тил­ля Кур­ба­на, вы­тянув ус­тавшие с до­роги но­ги, что око­ло не­го пе­рес­та­вало тя­нуть в све­жих не­доза­жив­ших руб­цах под ко­жей, что ру­ки так хо­рошо отог­ре­вались на ши­рокой, жа­ром пы­шущей реб­растой гру­ди, что от не­го так слав­но ве­яло у­ют­ным те­лес­ным жа­ром…

Грид прис­лу­шал­ся: де­вуш­ка, не­лов­ко прис­тро­ив­шись на его пле­че, ров­но ды­шала, при­жав­шись ще­кой к клю­чице.

«От­клю­чилась, за­раза ко­сору­кая», — ус­та­ло по­думал он.

И при­об­нял её пок­репче.

III. В деревне

В пол­ночь, в пол­ночь при­ходи

К ду­бу у ре­ки.

Ви­дишь, как сво­боду по­луча­ют бед­ня­ки?

— Дядя, а зачем тебе клевер? — нудила маленькая веснушчатая девочка, переминаясь с босой ноги на ногу и ковыряясь пальцем в курносом носу. В зеленоватых круглых глазах гудела скука, путавшаяся с любопытством и нетерпением, в мягко вьющихся волосах горели васильковые огни, за подол рубашки зацепился большой чёрный жук.