Отвергнутые

Почему не Гэри, не Спот или Рудольф?

Бог весть…

Шустрая собака привела не в меру любопытного охотника на примостившееся где-то на отшибе Зюддена, спрятавшееся в тенистом кудрявом подлесочке подворье — впрочем, даже вдали от цивилизации оно не выглядело ни запущенным, ни особенно грязным; всё было чисто и прибрано, а забор даже недавно красили.

— Хозяйская лапа, — одобрительно вынес вердикт Дольчетто, от удовольствия высунув язык.

Незадачливая охотница куда-то скрылась, но уже через минуту выскользнула из-за сарая, расшугав бело-пёстрых заполошных кур — теперь она не столько скакала, забыв о почтенном возрасте, сколько важно перебирала лапами и виляла облезлой рогулей тёмно-рыжего хвоста, так как причина держать марку — вытирающий руки об передник хозяин, приятного, но сурового вида степенный старик с длинными обвислыми усами, — шла рядом.

— Что это ты мою старуху Бутти обворовываешь, а? — строго зыркнул он на смутившегося парня из-под косматых бровей и перевёл подозрительный взгляд на его добычу: Дольчетто подумал про себя, что, пожалуй, в этакой растительности на лице вполне можно разводить пчёл.

— Малый, ты что, немой?

Спохватившись, Дольчетто чуть не выронил благополучно покойного тетерева.

— Язык у меня есть, а птичка моя.

— Будет врать-то! — просто и безо всяких околичностей ответил старик, становясь напротив него и упирая загорелые кулаки в бока. — До того как я взял рубанок и пошёл тесать осину, мы с Бутти были охотниками. Лучше собаки не найти!

Дольчетто тут же сделал два закономерных вывода: во-первых, понял, почему у двора такой аккуратный и вполне благопристойный вид — неудивительно при хозяине-столяре, во-вторых — возликовал, что не ошибся насчёт своих предположений в адрес виновницы переполоха. Лучшая охотничья собака лукаво косилась на него из-под повисшего уха и беспечно отвлекалась на кружащую вокруг неё пчелу.

— Дядя, я не вру.

— Какой я тебе «дядя»? Мне восьмой десяток, малыш.

— Дед! — Дольчетто не придумал ничего более умного, кроме как кое-как залезть левой рукой в правый карман штанов и достать простенькие чётки — последнюю память о доме, нудной храмовой помощи причётнику, утренних коротеньких молитвах о здоровье семьи, хорошей погоде и — ох, как желательно бы! — уродившейся землянике. — Хотите, я на чётках поклянусь?

Хозяин недоверчиво посмотрел на повисшую в крепко сжатых грязных пальцах нитку с нанизанными чёрными бусинами, похожими на мятые виноградины, и в его грозных морщинах, собравшихся на лбу и переносице, что-то смягчилось.

— Патерский сынок? С юга?

— Он самый, — кивнул Дольчетто. Отец, правда, был не патер — кюре в бедной деревенской церкви, но в данной ситуации сие было не принципиально существенно.

— То-то я смотрю, морда смуглая. — Тучи с дочерна загорелого лица старика ещё не сошли полностью. — А чем ещё докажешь?

Дольчетто зажмурил один глаз, другой, широко открыл оба — размышлял на свой манер; конечно, делом это казалось весьма рискованным, но тем не менее полностью бы примирило упрямого старика с тем, что его не первой молодости собака уже начинает уступать в ловкости пробегавшему мимо парню. Правда, с оговоркой: очень голодному парню.

— Дедушка… Как вас?

— Зальтен, — буркнул столяр.

— Дедушка Зальтен, а хотите, я поговорю с вашей собакой и всё ей объясню?

Бывший охотник бестактно расхохотался.

— Чудила! Чего вздумал! Если не боишься за свои уши — пожалуйста!

Вообще Дольчетто подозревал, что собака не укусит его хотя бы потому, что ей уже попросту нечем кусать, но знал: разубеждать старика, к тому же живущего вдали ото всего посёлка, — дело самое гиблое.

— Ну, ты… — Водрузив тушку тетерева на какой-то пень, он сел на корточки и поманил собаку к себе, чувствуя себя одновременно глупо и важно. — Как тебя? Бутти-Хрюшка? Катись ко мне, поболтаем.

Бутти недоверчиво наклонила косматую голову и осторожно принюхалась: теперь, в отличие от схватки в лесу, у неё было время разобраться с бушующими внутри противоречивыми ощущениями и сложить собственные догадки, которые утверждали, что этот человек, который сидит на корточках и неловко подманивает её рукой, — вовсе не враг. От стриженого мальчика пахло замечательно: лесом, костром, дичью, перьями, немножко примешивались ароматы зацветающего поля и какого-то совершенно особенного, вольного духа. Но что было стократ замечательнее, от него пахло собакой.

Старая буро-рыжая с пятнами псина, помесь дворняги, гончей и непонятно кого — редкостная для хорошей и некогда очень красивой помощницы лесного человека невозможная смесь, — поднялась, осторожно подошла поближе и стала как можно тщательнее обнюхивать кожу парнишки, тыкаясь в ладони и чуть не касаясь мокрым носом шеи и лица.