Отвергнутые

Обожжённые руки дерёт болью ожогов, содравших с ладоней кожу и мясо, одежда тлеет — с трудом хватает сил, чтобы сбить негнущимися пальцами расцветающее на яркой, выбеленной жаром ткани пламя.

Расколотое на части небо пылает огнём.

… Он до сих пор не знает, каким чудом тогда переплыл реку и не захлебнулся, полностью оправдав своё настоящее, данное на обережение Всевышним имя Баденхаас, «водяная крыса»; как не загнулся по первой же осени, которая оказалась необычайно промозглой; как пережил голод, охвативший всю северную Аэруго; как не стал инвалидом — мясо на руках было обожжено, долго не чувствовались бесполезные пальцы.

Он и впрямь был неимоверно, почти неправдоподобно живуч, как вечно голодная и злая, отощавшая до костей дикая крыса.

И всегда выживал.

Единственный.

Стянутые рубцами пальцы привычно заползают в чьи-то жёсткие карманы, незаметно нащупывая холод стёртых монет. Примесные кругляши металла остужают постоянное нытьё в некогда сожжённых, чудом уцелевших руках.

… Редкий ночной снег заметает белым крошевом тела погибших солдат. Бидо, натянув на голову капюшон и зябко кутаясь в то ли домотканую женскую, то ли просто потерявшую былой опрятный вид кофту, переступает через нелепо нагромождённые друг на друга закоченевшие ноги и руки стащенными с исколотого штыками, дырявого, как решето, офицера сапогами, озирается на всякий шорох и неуклонно продвигается по местам былых сражений помойной крысой. Застарелый кровавый кашель рвёт горло, ссадины на коленях и теле уже не болят — он даже не знает, чувствует ли сейчас боль вообще: настолько всё смешалось в лихорадочно бредящем сознании.

Бидо опускается на промозглую землю около солдатика с нелепо вывернутой шеей и застывшим на лице ужасом, равнодушно ощупывает задубевшую от крови и мороза гимнастёрку, выхватывает из-за поясного ремня утаенные от командира деньги. Из-под ворота солдата свешивается тонкая серебряная цепь простенького амулета; Бидо с сочувствием смотрит на неё выцветшими, как у отвшырнутого обществом слепого, глазами и потерянно опускает жадно метнувшуюся к дорогой вещи руку.

— Не уберегли тебя, да?

Почти бессознательно отворачивает тело в сторону — на это выплёскиваются последние небогатые силы, нездоровое нутро вновь начинает тупо, неотвратимо подступающе к горлу болеть. Мародёр переводит хриплое дыхание, шатаясь, встаёт и бредёт дальше, спотыкаясь в слишком больших сапогах с наспех подвёрнутыми до щиколоток мягкими голенищами.

Огонь в груди, не унявшийся с памятного разнолиственного, обратившегося в прах октября, сушит покалывающие, замерзающие на студёном ветру мутные слёзы. По подсчётам, жить и тянуть эту бесконечную канитель, из-за которой он, маленький косноязычный аэружец, незаконный здешний бродяга, уроженец реки, уже давно глухо ненавидит себя, остаётся не больше полугода. А если повезёт, и того меньше — зимы здесь страшные.

… Ремни пережимают руки, с которых слазит содранная подхваченной от страшно изодранного мертвеца заразой сизая слизь, превращающаяся в чешую. Огонь, разрастаясь и заполняя все углы уцелевшего разума, душит гарью сгоревшей мёртвой бесплодной земли.

Баденхаас Фанрише пережил костёр. Байденси Непоседа боится огня.

— Отпустите меня…

Ему страшно находиться так близко от алчно расцветшего, живого напоминания виденных смертей — кажется, что ещё чуть-чуть, и он вспыхнет догорающей свечой. Бидо, сжав зубы, наступает на горло скребущемуся страху и вновь воздевает ладони в бессловной мольбе. Взметённые коротким порывом искры кружатся, тёмными клочьями сажи обмахивая зарубцевавшиеся кисти.

Благослови на путь странствий зацепившегося на этом свете несчастного грешника, пламя, очищающее и воздающее, прогони прочь мои страхи…

Повеяло со стороны свежим дыханием не успевшего обогреться над костром ветра, дурманящим наполненную дымом, тянущуюся к земле закружившуюся голову. Взгляд выхватил из полумрака знакомые лица, яркие лохмотья, доверчиво протянутые к теплу руки.

Огонь, не жги меня больше, впитай в себя мои страдания. Согрей…

Тепло пламени медленно растекается по венам и учащённо пульсирующим артериям, покалывающее обнимает уже некогда застывшее сердце.

Лес потаённо, как посвящённый во все области тайного уговора сообщник, нависает над временным приютом, ограждая теряющимися в полумраке теней и листьев раскоряченными ветвями спрятавшийся среди деревьев и мха временно расцветший, уютный и безопасный мир.

Бидо замер перед огнём, опустив голову и руки — тонкие пальцы нервозно перебирали, грудь под отрепьями широко вздымалась, наполняясь душным горелым воздухом, — и быстро отшагнул от алыми, голодными волчьими глазами светящихся углей под растущими и опадающими языками огня.

— Что за артистик ты, ящерка!