Отвергнутые

Ты умер, когда раненый сапёр, вытащенный из самого пекла, предсмертно хрипел под твоей перевязкой, беспомощно и слепо загребая пальцами воздух, когда руины, оградившие полевой лазарет, рассыпались около тебя огненным вихрем, похоронив три года войны вместе с твоей жизнью.

Ты больше не существуешь для всего мира, Ультим Хоббс, военный санитар с горящего поля брани, деревенский врач с шестилетним стажем, призванный на фронт. А для этих полуголодных, оборванных людей в изодранных до невероятного предела лохмотьях, со шрамами на телах и сердцах, с тягостными воспоминаниями, с неугасающей верой в светлое завтра, — да.

Сжав кулак, стиснув зубы и заставив себя не оглядываться назад — к чему теперь сожалеть о безвозвратно ушедшем прошлом? — Ульчи кинулся догонять товарищей.

— Патро-о-он, — протянул довольным тоном Дольчетто, мимоходом срывая с высокой придорожной травинки тонкий кончик и небрежно прикусывая его, — а Ульчи идёт с нами. Вернулся. — Он покосился на бывшего военного фельдшера, который смотрел в землю, стараясь не отставать от компании на мало-мальски значительное расстояние, и хитро улыбнулся. — Переду-умал.

Грид упрямо промолчал, но зоркий Дольчетто разглядел в золотистом тёплом свете, как желваки на его резко очерченных скулах разгладились, уступив место спокойному удовлетворению.

А до­рога ухо­дила вдаль, те­рялась в зо­лотис­той ве­чер­ней дым­ке; взви­валась над ней и вновь осе­дала под­хлёстну­тая ни­чем не удер­жи­ва­емым на­халь­ным вет­ром до­рож­ная пыль, и от­ку­да-то из­да­лека, с по­рос­ше­го ред­ким ве­рес­ком и ди­кой, огонь­ка­ми ска­лящей­ся ры­жева­той ка­лен­ду­лой хол­ма, рас­сы­пал­ся, зах­лё­быва­ясь эхом над­садно­го кри­ка по­лево­го яс­тре­ба — он, рас­плас­тав крылья, кру­жил над зюд­ден­ской ок­ра­иной в на­деж­де на до­бычу, — про­тяж­ный и ус­та­лый, вып­леснув­ший­ся в хрип ок­рик пас­ту­ха-по­гон­щи­ка:

— Эр­не-е-ест, нет на те­бя ги­бели! Под­со­би мне с ло­шадь­ми! По­вер­тай­те на Зюд­ден, род­ные!

IV. Ночлег в пути

Ох, кому ж ты теперь горе выплачешь,

Ох, к кому пойдёшь успокоиться…

Тлеющие огоньки умирающего на ветру огня кружились на ветру, рассыпаясь ломким колючим пеплом. Костёр распространял вокруг ореол благодатного тепла, такого желанного после затянувшегося пути, в котором никому не нужных странников застал больно хлещущий дождь, стекающий по одежде, телам, бросающий в холодную дрожь, собирающийся в насквозь пропитавшихся тяжёлой влагой, оттягивавших, как вечные кандалы, сапогах.

Бездомные существа в отсыревших, фантастически невообразимых отрепьях молча тянули к нему худые руки в обмотанных вокруг локтей обрывках рукавов; с окончания скудного, но всё же поднявшего мокрое насквозь настроение ужина никто не произносил ни слова, здесь царила тишина, нарушаемая лишь разнообразно поставленным усталым дыханием, и со стороны это было похоже на какую-то или торжественную, или скорбную церемонию. Мартель, залитая тенями и алым светом огня, медленно, с наслаждением дышала, то задерживая в груди горячее дыхание земли, то выдыхая его, чтобы перехватить поветрие нескошенного лета; Дольчетто что-то с улыбкой бормотал себе под нос, обхватив ладонями колени и облокотясь на Роа, который уже давным-давно смирился с тем, что с обеих сторон на него имеют обыкновение преспокойно наваливаться не такие уж мелкие парни — вторым был Ульчи, уже начавший клевать носом; Грид просто вольготно разлёгся, закинув руки за голову, и задумчиво, с отстраненным видом глядел, как в дотлевающем столбе дыма сгорает пепел.

Нескладные руки, костлявые, обтянутые высохшей кожей, взлетали вверх в безмолвной мольбе, широкие лохмотья, так близко задевавшие горячее тепло, что оставалось непонятным, как они не вспыхивали легко горящим мгновенным пожаром, напоминали изодранные крылья, ноги переступали через тлеющие угли — Бидо танцевал, слепо и безоглядно повинуясь каким-то проснувшимся порывам.

Огонь ел глаза, руки, бежал жгучим тленом по телу, возвращая память того дня, когда дым и огонь, стлавшиеся по берегу озлобленными змеями, ели дерево и труху, перебрасываясь с крыши на крышу и переплетаясь воедино, вгрызались в тела, пропитывая воду реки привкусом и запахом горелого мяса, тошнотно выворачивающего душу и тело.

Плывут, сквозят по воде утекающего былого огненные, растворяющиеся в воде хрупкие саламандры.

Костёр на берегу охватывает всю прибрежную косу, с хрустом обрушивает горящее, трещащее в огне почерневшее, просмоленное дерево свай старого моста. Треском пропитывается умирающая земля. Чёрный дым стелется над тлеющим полем.

В легендах и сказках, которые он слышал в ночи, огонь был знаком очищения от земных грехов. Вид­но, в пог­ра­нич­ном по­сёл­ке а­эруж­ских кон­тра­бан­дистов бы­ло во­ис­ти­ну слиш­ком мно­го смер­тных гре­хов — де­рево го­рит яр­ко.